Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

бродили, а прошлой осенью трактор, отгребавший навоз, застрял в нём гибельно, так что теперь лишь кабина виднелась на вершок. Минуев, однако, усомнился: шутит, наверно, шабашник-рвач, разве впору одному сладить, не Геракл же он, в конце концов, а вдруг издевается… Недоумённо покрутил Минуев головой, как и тогда, когда выслушивал пустопорожнюю Поганкину речь, подумал: ах, ты так! – и решил он, в отместку, тоже поиздеваться; говорит шабашнику, мол, добро, берись за ферму, а расчёт – триста рублей. Шабашник же не вонял, видно, шутки – согласился. Что ж, написали договор: я работаю, ты платишь – то есть по всей форме, с печатью. Шабашник выпросил аванс в полторы сотни и ушёл. И вот что получилось. Ферма от просёлочной дороги находилась недалеко, а проезда к ней не было; в липучую грязь, что в кювете, только трактора да коровы совались. Шабашник – на аванс-то – купил в какой-то конторе бракованную бетонную трубу, привёз её в Терпелово, бросил в кювет, а сверху насыпал песчаный переезд. И в пригороде, как потом выяснилось, на воротах дачного кооператива приклеил объявление: «Продаётся навоз там-то. Подъезд обеспечен». Через три дня у фермы не было ни комка навоза. А у шабашника в кармане – круглая сумма: он с машины полсотни брал. На четвёртый день приходит он к Минуеву за расчётом: ферма очищена, и с вас, мол, приходится по договору ещё полтораста рублей. А Минуев этими днями был в отъезде, на каком-то совещании. И шабашнику, конечно, не поверил. Потом удостоверился. Потом возмутился: как, мол, ты смел распоряжаться колхозной собственностью! И подал в суд. Шабашника судили, но разобрались – на то есть юридические тонкости, – и он был оправдан.

Короче говоря, случай был нашумевший, из рядя вон, и терпеловцам известный, конечно, в подробностях, так что потом даже зауважали Поганку и ещё долго спустя всё повторяли его слова, сказанные им принародно Минуеву:

– Барин садится в коляску и говорит ему: «А ну пой!.. Стой, нога попала в колесо!» А ямщик-от лошадь хлестнул и запел во всё горло: «Сто-ой, нога попала в колесо-о!»

Минуев в ответ только плюнул: что с дурака взять!.. Однако с той поры встреч с Поганкой стал избегать.

Таким твёрдым был Минуев по характеру – и таким, соответственно, уязвимым, когда переходили ему дорогу. А какова была у него цель, та самая неотступная цель, которая сквозила в его прилежно-связных речах, в его недвижном устремлённом взгляде, та загадочная цель, которую иногда выдавали непроизвольно плясавшие под столом ноги, – словом, что было у него за душой, с этим как раз и связано появление «армянской бани».

Построили «баню» в то самое лето, когда долгие на раскачку дорожники, многие годы словно от сердца отрывавшие лишний кузов песку, чтоб засыпать уж вовсе нетерпимую выбоину, вдруг всполошились – и споро, в какой-то месяц, положили «саамы» настоящий асфальт через Терпелово и другие деревни – аж от одного райцентра до другого. А взбодрил дорожников слух: собирается-де заглянуть в эти края кто-то из высокого начальства, чуть ли не из столицы самой, – и вдруг сей «кто-то» вздумает проветриться по этой дороге! И так же радостно, как когда-то берёзки бежали следом за золочёной каретой, глядя умилённо, как «вязнут спицы расписные в расхлябанные колеи», – так и теперь, с той же радостью, чёрный пахучий асфальт хлебосольно стелился перед приземистыми «Чайками». Правда, работая в спешке, дорожники ни гравию, ни песку сколько следует не подсыпали – ведь начальство-то как приедет, так и уедет, – поэтому скоро, через две весны, асфальт был разбит вдребезги, оставив о себе – этого не отнять – добрые воспоминания. И автомашины с дальними рейсами – хоть и были у водителей атласы – искали, видно, пути окольные.

Так вот. Наступила весна, прилетели «грачи» – откуда ни возьмись наехали шабашники-армяне. Чёрные, носатые, в чарующих своими размерами кепках, нахлобученных на круглые, в тоске по далёкой родине, глаза, они целую неделю томились на ступеньках конторы – словно грачи на старой екатерининской берёзе. Посидят-посидят, вдруг вскочит один, подымет прямую, топором, ладонь, перекинется на неведомом языке с другими и побежит в контору – с председателем толковать; потом вернётся, ладонь вскинет, собратьям что-то скажет – и опять все сидят. И это сидение, махание руками и беготню терпеловцы, уважительно наблюдавшие со стороны, укладывали в два слова: «Договор пишут!» Потом армяне – люди, как оказалось, трезвые, в работе усердные, пропускавшие даже обеды, – за два месяца, в три мастерка, построили «баню». А потом ещё месяц опять толкались у конторы, махали руками и бегали, а терпеловцы опять говорили о них уважительно: «Денег ждут!»

А Минуеву, с тех пор как была построена «баня», и правда было не до неё. Тем летом он был особенно деятелен и хлопотлив – словно собирался в дорогу.

Неведанное началось в Терпелове! С одного конца деревни, от водонапорной башни, что возле фермы, и до другого конца, до самой новопостроенной «бани», стали копать канаву, каких в округе ещё не бывало, – траншеей называется. Быть ей назначалось кюветом дорожным и палисадниками жителей, на том месте, которое зовётся благозвучным для всякого деревенского словом «обвальчик». На обвальчике – сочно-зелёная и густая, как мох, трава-мурава в солнечно-жёлтых цветах одуванчиков, в пёрышках гусей; здесь до каждой калитки лежат половиками тропинки, стланные подорожником; тут любимое место у детей для игры, а у старушек – для вечерних разговоров по лавочкам. И вот вонзился в обвальчик мощный ковш – будто тяжёлый колокол упал, взрыв землю, с колокольни. Приснится ли: метр в ширину, два в глубину! А рядом, вдоль калиток – гора глины – той ненавистной глины, которую от каблука щепкой не соскребёшь. И ничто не сдержало зубастый ковш. Да и огромные камни-валуны, с которыми нельзя совладать при копании колодца или при закладке фундамента, даже и они, затаившиеся в земле, как заставы супротив нашествия, не устояли. Обвязывались те валуны тугими скрипучими тросами, вытаскивались из своих тысячелетних тёмных устоев на свет белый, которого они никогда не видели, и, пугая жителей тяжестью своею, катились по глине до самых до палисадников. И шла вдоль деревни от невиданного плуга невиданная борозда. Спешно! В траншею укладывались белые пластмассовые трубы, толщиной в трубу самоварную, и тут же захоранивались бульдозером. И оставалась на месте обвальчика жуть. Спешно, спешно!

И вот вся эта сила: метровый ковш, тугой трос, холодный зев траншеи и гора липучей глины, и мясистая кишка трубы, и бульдозер – всё это остановилось в двадцати метрах от цели, от «бани» –