Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

напротив дома Поганки. У Поганки в руках были вилы. Сам он сидел на колодце. Это был его колодец. И ковш перед ним ткнулся рылом в землю. Подошли к Поганке трубоукладчики – приезжие рабочие. Поматерились с ним. Дело встало. Прослышав о том, Минуев не сам пришёл – срочно прислал колхозного строителя. И тот поматерился. Дело стояло. Тогда строитель разъяснил Поганке: труба нужна, чтобы пустить воду в колхозную «баню», личных бань в деревне мало – и всем, значит, это на выгоду; в деревне мало и колодцев, и если положить трубу, то можно будет поставить по ней колонок – опять же всем на выгоду; а этот колодец на обвальчике мешает, надо его засыпать, всё равно потом тут будет колонка – то есть и ему, Поганке, это на выгоду; и вывод: не дури и уйди прочь! В ответ Поганка закурил, всё сидя на колодце и держа между коленей вилы. Теперь трубоукладчики и строитель поматерились друг с другом. А дело всё стояло. И вот, визжа гусеницами и как бы в лютой злобе рыча, повернул экскаватор свой ковш в сторону – ближе к дороге. И пошла адская борозда вокруг колодца. Только глиняные комочки докатывались к ногам Поганки, в ту минуту страшно молчавшего.

Однако в три дня готов был водопровод! Спешно, спешно!

А в один из этих дней облетела деревню тожественная весть: Минуев назначен начальником райсельхозуправления.

Всем известно, есть на свете такие люди, у которых, судя по их биографиям, на роду писано: быть им начальниками, а судя по их речам, манерам и осанке, словно и на лбу выведено: только начальниками – и никем более. Смотришь на такого человека, и мурашки у тебя по коже, и чудится тебе, будто и впрямь ты внемлешь всевышний глас: «В нём моё благоволение!»

И было спешное собрание. В президиуме – прежний председатель, новый председатель и товарищ из райкома. Райкомовский, объясняя повышение Минуева, сказал, что за время его руководства всё было как нельзя лучше: по весне – посевная, по осени – уборочная, и хлеба сначала зеленели, а потом колосились, и коров сначала пасли – а потом доили. «А кроме того»: рачительно оберегался от расхищения сельскохозяйственный продукт и был наведён порядок на ферме. «А кроме того»: в пример другим колхозам была построена баня для всеобщего пользования – осталось только воду в неё пустить, был проложен водопровод – осталось лишь колонки установить. Как водится, похлопали Минуеву и в благодарность, и на прощание.

После собрания уехал с райкомовским на одной «Волге». Армян-шабашников, исхудавших, щетинистых, рассчитывал уж председатель новый. А тут и осень, дожди хлынули. И поволокли терпеловцы на глиняное месиво доски и жерди, чтоб по ним добираться к дороге, забегали с лопатами, причережая место, где раньше был обвальчик; запрыгали по кочкам гости, приехавшие на свадьбы, и не только личному счастью невесты завидовали, когда жених нёс её на руках до самого крыльца. Но стойко держалась вера в близкую благодать: будет в деревне общая баня – не напрашивайся к соседям помыться, не припасай к субботе чекушку и не скаль благодарно зубы; будут колонки – не таскайся с вёдрами через дорогу, не экономь воду, не ставь под капель кастрюли и тазы, не нанимай плотников рубить для своего колодца сруб, а потом и шабашников – копать в огороде глубокую яму, не разводи грязь. Вот жизнь-то будет!

Спрос был теперь, однако, с председателя нового. На него легла обязанность довести начатое до конца. Правда, с колонками – стало уже очевидно – до зимы не успеть. Только бы запустить «баню». Ведь городские брались лишь трубу закопать. И доделывали уже силами колхоза. Подсоединили один конец трубы к водонапорной башне, другой конец – к «бане». Еле уговорили в кочегары Поганку – дом его рядом. Тот согласился ради смеху, как он почему-то сказал. Ну и пустили воду. Чудо! – по всей деревне из глины засочились родники, потекли ручьи в огороды, а в иных местах – прямо-таки забили фонтаны, похожие на чужестранные гейзеры, какие показывают по телевизору. И помчался сломя голову догадливый Поганка крутить задвижку на башне – перекрыл воду. Что за притча! Оказалось, трубы, положенные в спешке, неплотно соединялись на стыках или же и вовсе для водопроводной цели были не предназначены. Словом, конец надеждам. Даже и не верится. Заглядывай опять через огород, мол, не топят ли баню соседи…

Приуныли было терпеловцы: неужто все труды пошли прахом – и труды шабашников, и труды техники? И тут случилось так, что одна старушка из соседней деревни чересчур смело, по неведенью, шла вдоль Терпелова, вздумала, по наивности, в калошах перебрести лужину – и окунулась по горло. Смеху-то было! И – странное дело! – этот смех сразу всё объяснил. Понятна стала терпеловцам загадка продвижения минуевского: занимая пост руководящий, делай лишь то и лишь настолько усердно, чтоб на посту этом себя удержать или, при желании, и выше подняться. И вспомнились щетинистые работяги-армяне; на глазах была новенькая, аккуратно сложенная, с игривым орнаментом на стенах, «баня», с готовыми кранами, лавочками и шайками и даже с кочегаркой и кочегаром возле неё, дальновидным насмешником Поганкой, – и сразу нашлось истинное слово: «Армянская баня»! – так в этом названии слышалось не только то, что дело делалось армянами, а ещё и нечто ироническое, но уж очень точное.

Смех даёт людям уверенность. Поэтому кто снисходительно, а кто и прямо осуждающе смотрел на Минуева, приехавшего – теперь уж в качестве районного начальства – на очередное колхозное собрание. И никто не удивился смелости Поганки, тотчас шагнувшего к главе сельхозуправления. Минуев, хлопнув дверцей своего служебного «Москвича», приветливо обернулся к нему. Поганка же, вместо приветствия, широким жестом показал на обезображенную улицу и сказал, дерзко гримасничая:

– Дачники спросили у старухи молока, а та и давай бахвалиться: «Я, мол, старуха-то окуратная: моя корова в ведро с молоком всего кружку напрудила, дак я сверху-то целых две счерпнула!»

И ох как хотелось мстительным терпеловцам начальственного гнева. Да не тут-то было! С умилённой, добродушной улыбкой, чуть склонив голову, посмотрел Минуев на Поганку – и только миролюбиво руками развёл, мол, всё ты, Поганка, такой же…

Сильное, оказалось, противоядие привёз с собой Минуев – непрошибаемое теплосердечие. Хотя и вскакивали в зале бойкие доярки, хотя и прибавляли те выражения, какими они выгоняют кур из огорода, мол, не надо нам было никакой бани, а вот теперь ребятишки всю глину на ногах в дома перетаскают; хоть и ковыляли к трибуне седовласые,