Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Резко повернулась ко мне щека со шрамом, и, казалось, уже летел во все стороны негодующий возглас: «Вон!» Но была тишина, и эха моего поступка ещё не было слышно. Я и Георгий Аполлинарьевич сцепились взглядами. Мой висок защекотала капля пота. Семечкин смотрел на меня сощурясь, как бы вспоминая, где меня раньше видел. И негодование на его лице сменилось изумлением, если не восторгом.

– А вы, молодой человек, – спросил он, заметно сдерживая свой восторг, – вы уверены, что для Белкиной в таком случае будет меньше шансов взять билет более трудный? Впрочем, это ваше право.

Я оглянулся на Белкину. Светлана, словно загипнотизированная, подошла к столу, прямой ладонью со сжатыми пальцами поправила очки и, вторя мне, заговорила тем же глубокомысленным слогом:

– Я желаю взять билет, лежащий точно посередине, хотя бы вследствие присущего мне легкомыслия.

– Пожалуйста, – сказал Георгий Аполлинарьевич. – Мужчины обеспечили даме такую возможность.

Светлана вытащила билет из середины и, как положено, назвала его номер. Георгий Аполлинарьевич, в свою очередь, записал. И Светлана, двигаясь как-то странно – прямо и сдержанно, – прошла к одному из свободных столов.

Очередь была моя. Головокружительный азарт всё кипел во мне, и я готов был сделать свой очередной ход. В том месте, где Светлана потревожила белую карточную полосу, один билет выдвигался. Я протянул прямую ладонь и кончиками пальцев вытянул его.

– Поскольку иных соображений у меня не имеется, я предпочитаю взять билет, который выделяется из других.

– Это ваша воля, – ответил Георгий Аполлинарьевич.

Я назвал номер билета и, подчиняясь чужому ритму походки, прошагал к свободному столу. Едва я сел – зубы у меня застучали. Руки я стиснул между коленей и боялся потянуться в карман за ручкой. Взглянул на Светлану: она тоже ничего не писала и была бледна. Мы сидели бессильные – мы теперь были самими собою.

Между тем Степан уже играл начатую нами роль, играл гораздо артистичнее, чем я и Светлана, – он даже, как индюк, вышагивал перед Семечкиным, подражая ему, – так что я боялся, как бы он не перегнул палку.

– Поскольку мои товарищи взяли билеты из середины и, кроме того, соседние билеты, то я беру билет, лежащий несколько левее, и, назвав его номер, укажу порядок, в котором расположены на столе все билеты. Пусть следующий мой товарищ сориентируется и возьмёт билет с того краю, на котором находятся билеты с вопросами по первым темам курса – наиболее лёгким.

– А вы уверены, – спросил Георгий Аполлинарьевич, – что билеты расположены по порядку номеров? Впрочем, поступайте, как считаете необходимым.

Степан взял билет и назвал его номер. Не забывая соблюсти походку, он прошёл к свободному столу. Мы трое открыто улыбались, потрясённые и усталые. Но смогут ли продолжить спектакль двое остальных? Больше всего мы переживали за Сашу Толоконникова. И он не подвёл. Запинаясь, будто вспоминает заученную роль, он продолжал распутывать тот же узелок:

– Поскольку теперь известно, что билеты расположены по порядку номеров и что… что с левого краю находятся билеты с вопросами по первым темам курса… то я… я беру билет крайний справа, пусть наиболее лёгкие билеты останутся моему другу Илье Лобачёву.

Георгий Аполлинарьевич лишь согласно кивнул и не стал озадачивать Сашу каверзным вопросом, – возможно, волновался за него, как и мы. Ведь мы трое были теперь просто зрителями, и даже придирчивыми зрителями; мне, например, подумалось: ну что они, в самом деле, заладили «поскольку» да «поскольку»! Но это словечко Георгия Аполлинарьевича было, наверно, ключом к его образу, и, начав с него, легче удавалось войти в роль.

Оставался Лобачёв – наша последняя надежда. Он покраснел. Стало ясно, что таланта пародиста у него нет нисколько, к тому же мешала его всегдашняя серьёзность. Но всё-таки он сумел выдержать главное: фразу и логику рассуждений.

– Поскольку мой выбор, – сказал он, – не может повлиять на удел моих товарищей, я беру билет с левого краю, так как здесь самая лёгкая тема курса.

Георгий Аполлинарьевич разочарованно отвёл ладонь в сторону. Но Илья заметил этот жест и продолжил:

– Однако, чтобы мне не оказаться в положении более выгодном, чем положение моих товарищей, которые сделали всё, чтобы мне достался самый простой билет, я прошу отвечать без подготовки, прямо сейчас, пусть у моих товарищей времени на подготовку будет больше.

– А вы подумали о тех, кто пока в коридоре? – спросил Георгий Аполлинарьевич, которому или хотелось усложнить игру, или даже выиграть.

Илья молчал. Всё висело на волоске. Георгий же Аполлинарьевич продолжал наступление:

– Ведь если бы вы не взяли самый простой – как вы все считаете – билет и не вызвались отвечать первым, то Белкина, ответив первой и выйдя в коридор, смогла бы сообщить остальным товарищам расположение билетов, и тогда самый простой билет достался бы тому, кто хуже других подготовлен.

Илья совершенно раскис… И вдруг нашёлся:

– Во-первых, не только самый первый, но и несколько первых билетов сравнительно просты. А во-вторых, о расположении билетов я расскажу в коридоре и сам, не хуже Светланы.

– Браво! – воскликнул Георгий Аполлинарьевич и похлопал в свои державные ладони. Он возбуждённо встал и заходил по кабинету. Мы с радостью и надеждой увидели, что он улыбается. А он всё ходил и ходил. И уже без улыбки. Потом сказал:

– То, что вы усердно готовились, – вне сомнений. Далее. Совершенно очевидно, что вы вполне усвоили курс римского права. И даже – римского права человеческих отношений. Льщу себя надеждой, что вы и впредь будете жить между собою по таким же одухотворённым нормам.

Мы уже чувствовали, к чему клонится дело. И точно: Георгий Аполлинарьевич поставил всем пятерым зачёты. Потом – на наших глазах – он тщательно перетасовал билеты и только после этого выпустил нас в коридор. Понимай так: всем остальным зачёт ещё предстоял.

Ярославль, сентябрь 1985

Поганкина улица

Лукавый житель деревни Терпелово, знакомя приезжего с местными, так сказать, достопримечательностями, непременно кивнёт на одноэтажное, из красного кирпича, здание – благо оно на виду, на краю деревни, – и, для начала стараясь заворожить, обмолвится как бы невзначай, что это – «армянская баня», а потом с гордостью, законной для умелого рассказчика, отметит, что эта заурядная постройка вызывает у слушателя явное изумление. Начитанный приезжий, стыдясь пробелов в своих знаниях, выскажет версии – одна романтичнее другой: или будет вспоминать, в каком же