Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

с крыши. Она сидела в передней напротив окна; густое солнце текло ей на колени, и она чувствовала его на тыльных сторонах ладоней. По радио играла громкая музыка – и вдруг оборвалась. Чеканный голос заговорил строго, так что все, будто ждали этого, сбежались в переднюю. Фаина шептала: «Уж что-то на этот раз Левитан скажет…» Анатолий же, чуть послушав, закричал во всё горло: «Ура-а! Га-га-рин!» Все забегали, засуетились; пол в комнате дрожал, как от пляски.

И Ермиловна стала креститься. Не как всегда, не скромно и для себя – а уверенно и широко. И требовательно-громко проговаривала слова:

– Никола-угодник, спаси и помилуй его!

Дуня, сквозь общий шум, успокаивала её:

– Мама, ты смотри не волнуй себя.

– Спаси и помилуй!

– Не волнуй.

– Спаси и помилуй!

– Смотри-и…

Дня через два после этого, когда она привычно шевельнула рукой, Анатолий, как бы между прочим, спросил её: «Мамаша, а кто такой угодник? В комнате, кроме меня да Мишки, нету никого». И она всё сразу поняла. Теперь уж, перед тем как пощупать под матрацем, Ермиловна задёргивала занавеску в дверях своей спаленки; на людях тушила в себе привычный возглас; удерживала руку от невольного движения и только в грозу – в темноте – давала ей волю.

В грозу Дуня подымала панику. Едва слышался отдалённый гул, она спешно закрывала окна, выключала радио, выворачивала пробки, прятала под шесток и накрывала полотенцем самовар, чтобы «не притянуло молнию». Когда гром нарастал и стёкла окон звенели от первых капель, Дуня выпроваживала всех в тёмный коридор. Там рассаживались на табуретах, захваченных с собою. Даже и Фаина подчинялась матери, для того, конечно, чтоб угодить ей. Анатолий же выходил из коридора будто бы просто покурить. И Дуне приходилось утешать себя тем, что на крыльце он не зря – следит за тучей. Всю грозу она психовала, наполняя тёмный коридор страхом: то бегала в дом за пальто, чтоб не остаться нагой, «случись пожар», то злорадно вскрикивала:

– Не-ет, уж сегодня точно выгорим – не ходи к гадалке!.. Ой, ой, ой! Мишка-то, Мишка-то где?!

– В руках, – спокойно отвечала Ермиловна.

Она держала Мишку на коленях, сцепив на его животе пальцы, и он, привалившись спиной к её груди, обвисал мягко, засыпал. Вот тут-то – при сильном ударе грома – Ермиловна и крестилась, задевая рукой Мишку за нос.

Так, обороняя и храня своё дело, Ермиловна и просидела-прожила целых шесть лет из двадцати – из двадцати тёмных своих лет. Но Мишка вырос и лишил её дела, лишил навсегда. Сам одевался и раздевался, сам гулял по двору и по деревне; сам отыскивал по шкафам варенье, блудил, починая каждый раз новую банку. Ермиловне оставалось лишь напоминать ему, пришедшему вечером с гулянья, чтоб он ставил свои сапожки на печь сушить. А тот и сам не забывал: по утрам сбрасывал – слышала она – сапожки на пол.

– Да, жись наша…

– Уж чего будет, Дуня.

И вот теперь Мишка ходит в школу; вечерами бубнит – учит свои уроки; иногда ему что-то не даётся – и Ермиловна не знает, как ему помочь.

…Все в доме ждали это памятное Первое сентября. Ждала и Ермиловна. Утром, когда Фаина собирала Мишку к первому звонку, удалось ей заманить правнучка к себе в спаленку; успела она прижаться губами к горячей щеке да ткнуть тремя перстами ему в лоб и в плечи… Потом все вышли на улицу провожать его. А Ермиловна достала иконку, помолилась основательно, чтобы Мишке был путь, и развернулся свой последний подорожный узелок, перебрала в который раз его содержимое: платок, тапочки кожаные и платье; платье было – на ощупь – из материала дорогого, а цветом – Дуня говорила – синее, в белый горошек.

2

Мишка уже два дня ночевал не дома, а у соседей и кормился у них – так порешили взрослые. И с утра до вечера, всё не заходя домой, слонялся по двору. Без привычной беготни по деревне он уставал, но подолгу томился на солнце, смирно сидел на лавочке у крыльца и даже не болтал ногами, чтоб не привлечь к себе глаз бабки Дуни: он боялся, что она прогонит его, не позволит узнать, как разрешится то важное дело, которое сейчас наполняло дом и которое было так волнующе-непонятно, что Мишка и тайком не смел заглянуть в окно.

В то утро, когда началось это непонятное, Мишку разбудила мамка Фая, заторопила одеваться и за руку вывела на улицу. Проходя переднюю комнату, Мишка слышал, как в спаленке бабы Тани тонко-болюче поёт бабка Дуня. К дому стали приходить старушки, у крыльца они охорашивались, поправляли платки, словно пожаловали в гости; заходили же в дом ненадолго, а выйдя, стояли кружком и часто повторяли: «Нынче ночь паралич расшиб». На другой день папка Толик привёз из города гроб – большой красный ящик с чёрными узорными цветами на боках и крышке, раскрыл его, как орех, пополам и одну половину поставил на самом виду у крыльца, другую внёс, задевая косяки дверей, в дом. К вечеру приехали какие-то нездешние люди, незнакомые, которых Мишка ни разу не видывал, но о которых, однако, говорили, что они – родные. Эти, побывав в доме, нехотя разбрелись по двору и вели себя так, будто толкались на автобусной остановке, чтобы вот-вот разъехаться: мужчины курили и спорили о завтрашней погоде, а женщины всё вспоминали, кто с кем и когда последний раз виделся. Из приехавших одну, старушку, бабка Дуня называла крёстной. Крёстная, узнав, что Мишка Ермиловне правнук, цепко схватила его и трижды чмокнула в щеку холодными губами, но Мишка после каждого поцелуя успевал-таки утереться ладошкой.

На третий день, только он пришёл с утра, папка Толик привёз на машине еловых веток и скинул их, целую кучу, возле крыльца. Крёстная пристроилась на табуретке возле кучи и стала отщипывать от веток маленькие веточки и складывать их в другую кучу; работала она охотно и сноровисто, словно набивалась на похвалу. Во дворе было солнечно, по-праздничному людно, ожидающе-тревожно, шумно и пестро; алела крышка с чёрными цветами, густо пахло хвоей.

И тут сама бабка Дуня подошла к Мишке с просительной улыбкой, словно боялась его разгневить, пропела ласково:

– Ми-ишенька, бабу-то Таню будешь смотреть?

Мишка вскочил с лавочки, глянул в одну сторону, в другую – и не нашёлся, как отказаться.

Он покосился на окна дома, надеясь, что кто-нибудь бабку Дуню позовёт, но в окнах горело солнце, что за ними – не видно было, и Мишке вдруг почудилось,