Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

что баба Таня, которая сейчас там, дома, в этот миг следит за ним, слушает и ждёт, что он ответит. И у Мишки словно муравьи забегали в волосах. Он боязливо опустил глаза, кивнул. И бабка Дуня повела его, понурого, вцепившись ему в плечо: то ли опиралась на внука, то ли боялась, что он убежит.

Третий день был, как Мишка не видел бабу Таню. Он знал, что с нею случилось что-то нехорошее, знал, что суета во дворе и в доме из-за неё, но не мог понять, что делает так долго в доме сама-то она. И вот теперь, только войдя в прихожую, он неожиданно почувствовал, что дома вовсе и нет никого.

Бабка Дуня, перед тем как войти в переднюю комнату, приоткрыла дверь, заглянула и пропела умилённо:

– Во-ота ты, вота ты где, матушка…

В передней было пусто, как случалось лишь тогда, когда красили полы. Пахло чем-то незнакомым, чужим. Зеркало было завешено чёрным платком, занавески на окнах задёрнуты и таяли в солнечном свете, отчего комната была наполнена восковой дымкой, сквозь которую все предметы гляделись отчётливее и ярче. Посредине, на двух сдвинутых столах, было что-то накрыто белой простынею.

– Иди ближе-то, – бодро шепнула бабка Дуня, словно хотела Мишку с кем-то познакомить. Она взялась обеими руками за углы простыни и наполовину отвела её.

Тут и была баба Таня. Она, оказалось, лежит, лежит в одной половине красного ящика. Она была пугающе-нарядна: белый, в мелкую чёрную крапинку, платок, новое платье, синее, с крупным белым горошком. Простыня открывала её руки, сложенные на высоком животе и связанные марлей. К острому бугорку накрытых простынею ног была прислонена знакомая Мишке тёмная дощечка, которую раньше он видел лишь мельком. Глаза у бабы Тани были неумолимо сжаты, губы решительно стиснуты, и лицо её выражало: я знаю, что делаю.

– Ягодиночка моя, яблочко моё… – словно убаюкивая, зашептала бабка Дуня. – Тута я, матушка, тута, возле тебя.

И тотчас в комнате сделалось сумеречно, будто солнце зашло за тучу; Мишка услышал тонкий пронзительный свист, и жёлтые окна, потолок, пол, белая простыня, платье в горошек – всё вдруг стало быстро и бесконечно подыматься, лететь вверх, словно комната переворачивалась, как коробка, – Мишка чувствовал это ногами. Бабка Дуня ухватила его под мышки и вывела на улицу.

3

Постель и матрац с кровати из спальни сожгли на задворках. Кровать теперь стоит голая, с провисшей железной сеткой. Дверь в спаленку, уже без занавески, зияет неприютно. И всё-таки часто, не по разу в день, бабка Дуня, отрываясь от хозяйства, заходит в спаленку, садится на острый краешек кровати и говорит вполголоса:

– Да, жись наша… Вот уж сентябрь, а картошка ещё не копана. Фаине всё некогда, Анатолий всё в разъездах. Что им… Мама, а ты-то как же, а? Смотри-и…

Иногда бабка Дуня подолгу смотрит в окно на лавочку. Если в это время на лавочке оказывается Мишка, то ему становится не по себе: бабка смотрит на него, а как будто и не видит. И тогда ему почему-то становится стыдно. Тогда ему живо вспоминается, как его прабабка, тоскуя по работе, однажды догадалась кормить гусят. Бабка Дуня выносила ей на улицу блюдо с намоченными корками хлеба, и баба Таня, держа блюдо на коленях, отщипывала кусочки, бросала на землю. Гусята, суматошно попискивая, толкались возле неё, перелезали, суетясь, через валенки. Раз бабка Дуня задержалась с кормом, а приученные гусята уже бродили возле лавочки. Вдруг он, Мишка, как закричит на весь двор:

– Бабка Дуня-а! Баба-то Таня – смеётся!

Гусята в нетерпении дёргали за длинный подол платья, и баба Таня трясла плечами, прикрывала ладошкой рот. Но бабке Дуне не повезло: пока она выходила на улицу, гусята, напуганные Мишкиным криком, уже отбежали, – она до сих пор жалеет об этом.

Ярославль, сентябрь 1985

Римское право

Преподаватель вуза, как и учитель в школе, по сути дела фигура легендарная: студенты знают о нём мало, и поэтому то малое, что знают, имеет ореол значительности и важности. Взыскательный он или лояльный, проще говоря – строгий или добрый, а простоял он за кафедрой пару часов, вышел из аудитории, прерванный звонком на полуслове, – и не всё ли равно студенту, каков он по характеру и что у него за душою. И точно, было бы всё равно, если б не экзамен.

Помню, мы, первокурсники, ещё задолго до первой лекции по римскому праву были премного наслышаны о Георгии Аполлинарьевиче Семечкине. Георгий Аполлинарьевич! Семечкин!.. Даже теперь, спустя несколько лет, я, проговорив это имя, улыбаюсь той бодрой и одновременно той жалкой улыбкой, с какой смотрит на мать ребёнок, мимо которого пробежала огромная собака. Помню, как передавалось из уст в уста: профессор… доктор юридических наук… зачётки на пол бросает… по шесть раз пересдают… И поэтому, когда он, Георгий Аполлинарьевич Семечкин, вошёл в аудиторию, в звуке его шагов слышалась поступь Каменного гостя. Он был мал ростом и хил. И это сразу насторожило: ведь при виде высокого, физически сильного человека невольно ожидаешь проявления именно какой-нибудь силы, а от маленького – неизвестно чего ждать. Говорил он размеренно и тихо, тоном человека, сдерживающего себя в крутом разговоре. Слушая его, я чувствовал себя в чём-то виноватым. Внешность он имел, так сказать, историческую, соответствующую преподаваемой дисциплине: чёрные вьющиеся волосы, чёрные брови, которые как бы сливались с чёрными глазами, строгие складки по углам рта и шрам на щеке. И когда он с внушительностью трибуна подымал к плечу ладонь со сжатыми пальцами и похожую на меч и, нажимая на «р», чеканил слова вымершего языка: «Jus privatum… Instrumentum vocale…» – казалось, что перед аудиторией не кто иной, как посланец Древнего мира. С чем он пожаловал к нам? Что написано в его свитке?

Лекция текла величаво, коротко стучали мраморными гранями латинские фразы… А все мы затаённо ждали неотвратимого и грозного казуса… Георгий Аполлинарьевич вдруг встал перед столом, где сидел Илья Лобачёв, встал – и поднял ладонь. Стало несомненно, что к Лобачёву сейчас будет обращена речь.

Мы были поражены точности этого выбора: ведь именно Лобачёв на первой же неделе учёбы успел выделиться неуёмным прилежанием и серьёзностью: например, свой добровольный ответ на одном семинаре он начал с искренним волнением, обратившись к группе: «Товарищи!..» – после чего, разумеется, последовала вынужденная – весёлая – пауза. Он и теперь, как и всегда, сидел сосредоточенный и слушал, склонив голову к плечу.

И было сказано:

– Молодой человек, что вы взираете на