Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

летчиком, как Чкалов? Или, когда папанинцы соберутся на новую зимовку, отправиться с ними – ведь он уже успеет вырасти? А может быть, стать пограничником, чтобы уж наверняка иметь собаку от государства, раз мама не разрешает? Или все-таки хирургом – и вот так же оперировать глубокой ночью, как лысенький толстячок дядя Коля, который сейчас в операционной вовсе не кажется смешным, а уверенно командует басом: скальпель! зажим! дренаж! шить! – Митя пробрался однажды днем в смотровую со студентами, и они, шушукаясь и подсмеиваясь, по очереди закрывали его собой от старенького профессора, который в конце концов рассердился на всех, а Митю вывел прочь за ухо…

Сидеть стало скучно, и мальчик направился в спящий затемненный коридор, где неприятно пахло пресной больничной едой и бродили по стенам тени от редких машин, и принялся слоняться без цели, разглядывая цветные плакаты. «Бе-ре-гись-вшей, – читал он по слогам, напрягая зрение. – Ди-зен-те-ри-я-бо-лезнь-гряз-ных-рук…» – но и это скоро прискучило. Оглянувшись на тяжело дремавшую под зеленой лампой медсестру на посту и чуть скрипнув высокой дверью, Митя выскользнул на лестничную площадку. Там тоже было окно, и у окна, положив локти на подоконник и склонив на них растрепанную черную голову, стоял кто-то маленький, утонувший в буром казенном халате – только две ножки-палочки в огромных шлепанцах виднелись из-под подола. Услышав скрип двери, фигурка вздрогнула, и сразу тревожно обернулось заплаканное девичье личико. Девчушке было примерно столько же, сколько и Мите, но маленький рост и общая щуплость делали ее, похожую вблизи на обиженного вороненка, младше и беспомощней, что сразу заставило будущего доктора-летчика-пограничника взять над ней снисходительное шефство:

– Чего ревешь? – деловито спросил он тоном старшего и назидательно добавил: – Спать надо.

– Ага-а, – еще пуще захныкала девочка. – Сам бы спал, если такой у-умный… А меня сегодня выписать обеща-али! И мама… – она протяжно всхлипнула. – Мама даже пришла с вещами… А докторша меня ей не отдала…

– Почему? – поразился мальчик, невольно делая шаг к лазаретной пленнице и заглядывая ей в лицо, изрядно измазанное соплями. – Как так – не отдала?

– А потому что я вчера… на сквозняке простудилась и насморк… заработала… – уже спокойней объяснила девочка. – А больных детей не выписывают, даже если швы сняли…

– Ну-у, – совсем по-взрослому протянул Митя и смутно припомнил фразу из давней сказки или стишка: – Это горе – не беда…

Он решительным, скопированным у няни движением, вытер ей слезы и сопли рукой:

– Пойдем-ка, в палату тебя отведу. Поспи все-таки. А утро вечера мудренее, – кстати подвернулось еще одно сказочное выражение.

Мальчик взял девочку за плечи и осторожно повлек в коридор. Она не сопротивлялась. Всклокоченные мягкие волосы пахли деревенским курятником. Медсестра на посту все еще крепко спала.

– Вот, собственно, и все, Ученик. У девочки не простой насморк – а менингококковый назофарингит – так эта болезнь называется у людей, но в ее случае никто об этом не знает. У девяноста восьми человек из ста заразившихся она протекает в виде легкой простуды и дает пожизненную устойчивость к возбудителю – менингококку. Но двое заболевают тяжелым менингитом, и твой подопечный – один из таких двоих. В первой половине двадцатого века лекарства от этой болезни еще не знают, и заболевшие дети умирают всегда.

– Его смерть будет мучительна, Наставник?

– Нет. Ни он не согрешил настолько, ни родители его, Пришедший. Утром он потеряет сознание и к обеду, так и не придя в себя, умрет. Его смертная мука пройдет в бреду, так что не стоит жалеть.

– А его мать?

– Она трех лет не доживет до следующего века – такая длинная жизнь ей отмерена – а дальше я не смотрел: нет надобности.

– Скажи, Наставник, имею ли я право спросить, что ждало бы его, если б няня осталась с ним дома, – или это слишком дерзко с моей стороны?

– Тайны нет. В таком случае ему просто был бы нужен другой Хранитель, более опытный и проницательный. Намного более. И, скорей всего, с ним бы даже работал Изначальный, потому что вести такого трудней, чем канатоходца… Но здесь, у нас, ему в любом случае уготовано быстрое восхождение…

– Его ждало бы много скорбей и опасностей на земле, Учитель?

– Искушений, Ученик. Суди сам. Обращал ты внимание на того одинокого не очень чистоплотного старичка из дальней комнаты, где когда-то жила горничная? Он спит на полу, на ветхом матрасе, носит одну и ту же пиджачную пару, зимой накидывает поверх старое одеяло, а всю его комнату занимают ящики. Пока мальчику еще рано, но если его няня однажды останется с ним, вместо того, чтобы уйти в кино…

Однажды он доберется до тех ящиков и обнаружит в них книги… Сотни и сотни книг. Старик, у которого в семнадцатом сын и дочь погибли на Западном фронте, младшие дети умерли в Петрограде от тифа, а единственный внук – от голода, этот старик охотно допустит любознательного мальчика до своей сокровищницы. И произойдет это именно тогда, когда никто, даже самый искусный Хранитель, не смог бы спасти обреченного отрока: ведь гораздо легче помешать человеку упасть со скалы в пропасть, чем низвергнуться в бездну отчаянья. А в такую бездну превратится в те месяцы весь этот город – и полтора миллиона человек, включая и няню Еву, поглотит она. Но старик и дитя, накрывшись одним одеялом и по очереди отщипывая по крошке от стограммового куска влажного хлеба, будут читать при свете чадящего светильника – каждый свое… Вечером Маргарита принесет им в котелке из госпиталя пол-литра замерзшего по пути тощего варева, они разогреют его на маленькой печке, съедят, уступая другому по пол-ложки, – и снова примутся читать – пока не заснут… В той маленькой прожорливой печке сгорит вся оставшаяся в опустевшей квартире старинная драгоценная мебель – но книгами топить ее не станут, Ученик… Так и выживут. У твоего подопечного будут два случая, когда он не умрет только из-за жажды узнать, как выберутся Том Сойер с Бекки Течер из подземелья, и чем закончится эпопея пятнадцатилетнего капитана… Но оба раз подоспеет суп, и с ним – возможность пожить еще. Когда кончится и та большая война, старик перед смертью подарит подростку все свои книги, зная, что только он сумеет распорядиться ими как должно… Но все дело в том, что романы о страстях и странствиях