Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

скоро перестанут удовлетворять юношу – и он разыщет для своей новой потребы другие книги. В библиотеке найдутся исторические изыскания, философские труды, богословские трактаты… Он изучит и обдумает Священное Писание, а уже к окончанию школы состоится серьезная проба пера – юный Димитрий втайне напишет блестящее эссе, переосмыслив в свете современной ему жизни учение блаженного Августина…

– Я все-таки хочу услышать, что ты решил, сынок…

Маргарита Осиповна – с короткими седыми волосами, забранными назад под гребенку, заметно ссутулившаяся с возрастом, – стояла спиной к раковине в маленькой кухне их новой миниатюрной квартирки на Охте, выделенной матери с сыном, когда старый, в блокаду пробитый во многих местах и кое-как залатанный дом, через пять лет после войны все-таки был признан аварийным и расселен.

Изо всех сил Рита пыталась говорить спокойно, не дать вспыхнуть своей давно таившейся удивленной обиде на сына. Она так на него надеялась! Учился Митя легко и непринужденно, никогда не прикладывая на занятиях особого труда, – и многие учителя, не таясь, предрекали ей, что из мальчика явно выйдет толк. Любой, даже самый трудный институт, куда рядовому хорошисту путь заказан – как пустое семечко для ее одаренного сына, уверяли они. Вскоре мать поняла, что увлечение медициной осталось для сына далеко в раннем детстве, когда он, бывало, прилагал все силенки, чтобы помочь врачам и сестрам в больнице, и стала подталкивать мальчика к будущей профессии ученого-авиатора. Записывала в кружок авиамоделирования – через неделю он бросал ходить в Дом пионеров: неинтересно. Тогда мать начинала представлять своего ребенка блестящим инженером у кульмана, окруженного восторженно внимающей талантливой молодежью… Покупала дорогие конструкторы – они пылились годами едва распакованные. Водила в Военно-морской музей – Митя вежливо смотрел на витрины, трогал пальцем ботик Петра… И все. Торжественные парады на Седьмое ноября не производили на него никакого впечатления – и становилось ясно, что бравым офицером ему тоже не быть, а потом еще и обнаружилось плоскостопие… Изо дня в день, из года в год наблюдая запойное чтение сына, мать в последние годы принялась утешать себя тем, что, видно, Митенька станет учителем, раз уж ни к какой крепкой мужской профессии не лежит его мягкое сердце. А что? Будет преподавать деткам историю, например, или литературу… Мужчина-учитель теперь редкость – тем больше почет. Но и к возне с младшими ребятами не выказывал он никакой склонности – скорей, сторонился их… Неужели эта его непонятная пассивность, отсутствие твердого стержня и мужского влияния теперь погубит все такие очевидные таланты, превратит здорового и умного парня в рыхлого, ничего не достигшего в жизни мещанина?

– Так что же? – настаивала она, строго глядя в хорошее и правильное юношеское лицо прямо сидевшего за столом Дмитриия, на его непокорную прядку, упрямую, как и сама его крутая макушка, на которой она всегда победительно топорщилась. – Выпускной позади – куда ты намерен поступать?

– Мама, я боюсь, ты можешь неправильно понять меня и не одобрить моего выбора… – смущенно проговорил, наконец, сын молодым звучным баском. – Я решил…

– Я поддержу любое твое решение! – горячо воскликнула мать. – Лишь бы будущая профессия была и тебе по душе, и людям приносила бы пользу!

– …стать священником, мама, – твердо закончил он.

Стало тихо.

– Это… шутка такая… да? – через какое-то время выдавила Рита. – Скажи – да? Я знаю, что у тебя очень… своеобразный… юмор…

– Я не шучу, – мягко ответил Митя. – Ты, может быть, знаешь, что в Ленинграде теперь снова открыли Духовную семинарию… Так вот, туда я и…

– Нет!!! – неизвестным доселе ей самой утробным рыком разгневанной львицы взревела Рита. – Ты не посмеешь!!! Ты – этого – не – сделаешь! Сколько попов – расстреляли! Даже твоего отца – коммуниста – репрессировали! Видит Бог – я его не любила!! Но я – не переживу! Если что-то случится с тобой!! – и вдруг, оторвав ладони от раковины, она всплеснула ими и тяжело грохнулась на колени, на крашенные красной масляной краской доски, и никогда не изведанные раньше рыдания рванулись из груди сами собой: – Ну, стань учителем… Ну, что тебе стоит… Учи детей истории… Чему там еще… И будешь жив и здоров… Только не свя… свящ… – слезы захлестнули ее, как волна, в сердце словно воткнули железный кол – и ворочали, ворочали, ворочали – она поникла, оседая на пол: – Я одна растила тебя… Ты у меня… единственный… Никого на свете… Скажи, что ты не… не… Скажи!

Митя тщился поднять свою высокую и угловатую мать, тяжело и нелепо упавшую на подвернутую ногу, но выходило это у него плохо, поэтому оба неуклюже барахтались под раковиной, мокрые от ее слез…

– Хорошо, хорошо, но только не учителем… – растерянно шептал, возясь с нею на полу, юноша. – Потому что я не умею врать… Я, оказывается, совсем не умею врать, мама…

– И он не станет священником, Наставник?

– Нет. Он поступит на философский факультет Университета, но через год уйдет оттуда сам, не выдержав еще большей лжи – и больше никуда не пойдет учиться. Да и чему было учиться ему – там и тогда?

– И никто, никогда не поддержит его? Даже жены у него не будет, Наставник?

– Будет жена, Ученик. Красивая девушка с длинными светлыми волосами полюбит его за необычность, за странную философию, за непонятные стихи, которые он посвятит ее глубоким синим глазам… Она родит ему сына – нескоро, в семидесятом году… А это – уже восемьдесят пятый. Взгляни.

Рано увядшая сухопарая женщина со скорбным ртом и паутинкой частых неглубоких морщинок на худом желтоватом лице, перекинув через плечо длинное вафельное полотенце, привычными движениями перетирала вымытые тарелки. Звучные настенные часы настучали уже половину первого ночи, а будильник в спальне, где, все еще не поднимая головы от письменного стола, сидел ее муж, был заведен на шесть. Но ей кровь из носу надо было покончить с посудой перед тем, как лечь спать: пунктуальность характера в совокупности с тревожностью сердца все равно не дали бы заснуть с мыслями о недовершенном деле – такой уж родилась эта женщина… Ну, а сегодня она припозднилась: просидела с Петрушей за алгебраическими примерами почти до полуночи – сама ахнула, когда глянула на часы. Но не даются парню точные науки – просто беда! Зато сочинения по литературе на шестнадцати страницах пишет, бе́з толку