Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

– Я понимаю, Наставник. Еще один вопрос, если позволишь: неужели он не получит при жизни вообще никакого утешения?

– Так не бывает ни у кого, Пришедший. Даже ты получил его в свое время, а твой подопечный… Смотри, что было бы с ним еще через четырнадцать лет, в его последний земной день.

– Было бы, да. Не так уж неправильно он понял тот псалом, Учитель…

– Отец, ты дома? – Петруша открыл дверь своим ключом и дважды щелкнул выключателем.

Свет не загорелся; молодой человек стал осторожно пробираться в полумраке по захламленному коридору, задел тренькнувший велосипед – и сразу же, как по сигналу, из-за полуоткрытой двери в единственную комнату, откуда тек слабый голубоватый свет, раздался взрыв надсадного кашля. Он толкнул дверь и вошел к отцу.

Дмитрий Семенович сидел в большом покойном кресле под торшером и тяжело, с хрипом и свистом, дышал. В комнате стояла влажная духота, но окно было не только закрыто, но еще и тщательно законопачено грязным рыжим поролоном. Петруша заметил, что даже за те полмесяца, что он не навещал своего больного родителя, тот еще больше исхудал и опустился: всклокоченная борода, вся в перьях от подушки, падала на грудь, остатки серых волос свалялись, гноился правый глаз… На плечи его был накинут теплый клетчатый плед, но старик все равно зябко ежился и потирал руки, как на морозе. По обе стороны от кресла стояли деревянные табуретки, одна из которых была сплошь заставлена пузырьками и коробочками с лекарствами, а другая гордо держала на себе неровную стопку книг и множество испещренных записями блокнотных листочков, придавленных, будто пресс-папье, граненым стаканом в подстаканнике. Молодой человек сел на тахту:

– Ну, как ты, папа? – спросил он нарочито бодро. – Все еще кашляешь?

– Не разговаривай со мной, как с маразматиком! Терпеть этого не могу! – прохрипел отец, и в груди у него грозно забулькало. – Ты прекрасно видишь, что настали мои последние дни.

Петя не умел бездействовать никогда, а сегодня ему еще и было стыдно из-за того, что он так долго не приходил к старику:

– Тебе нужно срочно в больницу. Вот что: сейчас я позвоню в «скорую», и они обязаны будут тебя госпитализировать!

Дмитрий Семенович протестующе поднял руку:

– Ни за что! Не могу больше в больницу. Там только мучают, а легче не становится… Да и нет таких лекарств, чтобы я перестал задыхаться. Видишь ли… Я прозадыхался всю жизнь – дома, на работе, среди знакомых – хотя и дышал тогда еще полной грудью. Теперь я умру от того, чем невидимо страдал все эти годы: задохнусь по-настоящему, явно для всех. Знаешь, я даже рад, что Бог посылает мне именно такую смерть.

– Нельзя так говорить! – наставительно сказал Петя, хотя у него и мелькнула странная мысль: а ведь это правда, как ни страшно звучит; но согласиться вслух было невозможно, и он сам почувствовал, как фальшивы его слова: – Тебе надо лечиться регулярно – вот и все. Хотя бы лекарства вовремя принимать…

Отец посмотрел на него с усмешкой – и опять надолго закашлялся. Продышался и попросил:

– Передай-ка вон ту прыскалку… Мне самому не дотянуться…

Петя взял в руки пульверизатор, посмотрел, возмутился:

– Папа! Ведь этот препарат применяют максимум два раза в день – утром и вечером! Потому что возникает привыкание, и можно просто подсесть на него! А ты в который раз сегодня собираешься?

– Не считал. Да это уже не имеет значения… Человек слаб – никто не хочет умирать в мучениях. В смысле – в слишком уж больших мучениях.

Сын покачал головой, но флакон больному протянул.

– Сменим пластинку, – сказал старик, после того, как с наслаждением вдохнул лекарство. – Как мама? Мужем своим довольна?

– Ты все двенадцать лет каждый раз спрашиваешь, – пожал плечами Петя. – Сам знаешь, что довольна. Когда был у них последний раз – она нахвалиться не могла: и деловой, и с руками, и головастый он у нее… – Петя помедлил. – Тьфу.

Дмитрий Семенович повернул голову и внимательно, почти пронзительно глянул на сына, легонько хмыкнул, приподняв бровь, – но ничего не сказал. Помолчали минутку, и молодой человек

решился:

– Папа… а моя книга… Ты нашел время… или…

Больной молчал, поджав губы и мелко кивая головой, наконец, вскинул ее, и сын поразился ясности и твердости отцовского взгляда:

– Видит Бог, – медленно и тихо заговорил отец. – Видит Бог, я сделал все, чтобы ты писателем не стал. Я считал это своим долгом, но Он… У Него, вероятно, на тебя какие-то другие планы. Потому что ты – писатель, и никуда от этого не деться. Я читал твой роман запоем. Наплевать на горячий максимализм, на недостатки стиля… Это уйдет. Но ты, сын, написал – Трагедию. И мне остается только благословить тебя.

– Папа! – Петруша вскочил и взволнованно забегал по комнате, сам от себя пряча вдруг жарко поднявшиеся слезы. – Но ведь ты всегда так ругал меня… Говорил, что ничего из меня не получится, убеждал заняться каким-нибудь «настоящим» делом… А теперь…

– Это и есть твое настоящее дело – но оно в конце концов разрушит твою жизнь, вот в чем беда… Я боялся за тебя, сынок – просто, как отец, боялся за свое дитя… – прошептал, опустив голову, больной. – Я не хотел, чтобы ты повторил мой каторжный путь – без друзей, без признания, без понимания со стороны самых близких… Я мечтал для тебя о хорошей семье, работе… Простой, чистой и счастливой жизни, любящей жене…

– Ася любит меня, – быстро вставил Петр.

– Не сомневаюсь… – отец опять обхватил фиолетовыми губами горлышко пульверизатора, перевел дыхание, лицо чуть порозовело. – Она милая и умненькая девочка, но… Дай-то Бог, чтобы этого не случилось, конечно, но ты должен быть готов к тому, что и она не выдержит…

Он выжидающе посмотрел на сына, предполагая возражения – но Петя горько покачал головой:

– А я готов, папа… Давно готов – с того момента, как сел за самую первую рукопись… – он поднялся: – Знаешь, сейчас я должен бежать в садик за дочкой, но завтра мы с Асей…

Дмитрий Семенович махнул рукой:

– Конечно… Постой-ка. Наклонись – перекрещу. И вот что… Не сегодня, а потом… Совсем