Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

мыслию по древу растекается, и училка, дура, потом их перед классом зачитывает… Сколько раз просила ее не взращивать в мальчишке никаких ложных и никчемных мечтаний, предупреждала, что решила направить сына совсем по другой стезе! Он мальчик – и, значит, должен закончить технический вуз. Она не даст ему пойти в отца и превратиться в бесполезного тюфяка-гуманитария… Сделает его настоящим мужчиной – ответственным человеком с уважаемой профессией, кормильцем, семьянином. Все силы на это бросит – все, все! «Боже мой, Боже мой… – женщина со стоном прислонилась лбом к белому настенному шкафчику. – Хоть бы завтра он дал мне поспать на час подольше и сам бы доделал с сыном уроки… Физику эту проклятую… Так ведь нет – сейчас погоню его из спальни, а он опять на кухне засядет со своими бумажками. И, когда мой будильник прозвенит, Этот как раз спать ляжет – и хоть из пушки пали. А что ему? Работает сутки через трое… Ха! Работает…». Уголки ее рта опустились еще горше, брови трагически изломились… «Устала. Устала. Господи, как же я устала…» – прошептала она, не в силах оторвать голову от прохладного пластика.

Позади нее с шумом распахнулась застекленная дверь, и тотчас зарокотал сочный мужнин бас:

– Люся, послушай! – возбужденно говорил Дима, широкоплечий русобородый мужчина, не обращая никакого внимания на то, что жена его изнеможенно стояла спиной, и он мог видеть лишь ее короткие, пережженные перманентом жесткие кудряшки. – Только не перебивай. Я полгода вынашивал, все не понимал, к чему такое в голове вертится, вертится… И вот сейчас – как молния вспыхнула. И я – представляешь – на одном дыхании, только что…

– Труба иерихонская… – глухо отозвалась жена, не поворачивая головы. – Ребенка разбудишь…

– Да он дрыхнет без задних ног… – отмахнулся муж. – Так вот… В общем, зачитаю я тебе сейчас один набросок, но, чтобы было яснее, сначала объясню, что и как. Короче, есть такой сто тридцать восьмой псалом у Давида, и всегда меня, знаешь, царапал этот русский перевод с церковнославянского… Что-то там не вытанцовывалось… Перевели, умники: «Зародыш мой видели глаза Твои»… Да почему зародыш-то, когда в псалме ясно сказано: «Несоделанное мое видели очи Твои». Да не имел тут в виду Псалмопевец никаких зародышей! Тут речь идет, Люся – о сослагательном наклонении, вот что! Глаза Господа видели то, чего я не сделал, но мог бы сделать! – вот о чем пишет Давид, и этот псалом – особенный, он не просто славит величие Божье и утверждает Его вездесущность, но и говорит умеющему слышать, что то, что было бы – тоже рассмотрено и оценено Богом! Вот я и написал по этому поводу маленькое исследование Псалтири – так, страниц на восемнадцать-двадцать печатного текста… Сейчас прочту, ты только сядь, стоя неудобно слушать… О, Господи, я и сам оглушен, все в себя никак не приду – да садись же ты, наконец, – не могу же я все время голову задирать!

Люся медленно повернулась к мужу, и на лице ее читалось такое презрение, смешанное почти с ненавистью, что он осекся и озадаченно пробормотал:

– Люсенька, что?

– Что? Что? – шепотом переспросила она, медленно садясь за стол, округляя глаза и неприятно скалясь. – Ты сам не догадываешься – что? Если ты еще не смотрел на часы – так посмотри: на них час ночи! А вставать мне в шесть! В шесть, Дима! Чтобы успеть разбудить нашего сына, на которого тебе плевать, накормить его и доделать с ним уроки! А потом мне к половине девятого ехать на работу, где торчать до полшестого за ЭВМ! И не напутать там ничего, и самой не сдохнуть! И ты при этом собираешься три часа читать мне какую-то ахинею?! Тебе вообще хоть до чего-то в этой жизни есть дело, кроме своих идиотских фантазий?!! – под конец женщина сорвалась на визг, сама позабыв о священном сне ребенка.

– Они не идиотские… И вообще не фантазии… – обиделся Дима. – Ты просто не хочешь понять, потому что никогда толком не слушаешь…

– И не буду слушать! – из глаз у Люси вдруг брызнули усталые злые слезы. – И никто не будет ни слушать, ни читать! Потому что ближайшие пятьсот лет это все равно невозможно напечатать! Опомнись, оглянись – на что ты жизнь тратишь! На дворе конец двадцатого века – какие еще псалмы?!! Ты любого… вот любого человека на улице останови… Останови и спроси: «Что такое псалом?» – и ни один не ответит тебе, ни один!!! – она уже неостановимо рыдала, закрыв лицо руками и сотрясаясь, но сквозь рыдания все же неслись горькие упреки: – Тебе за пятьдесят перевалило, борода, вон, седая, волосы выпадают! А все, как мальчишка, в котельной за восемьдесят рублей сидишь и бездельничаешь, я одна вкалываю каждый день в институте и дома! В приличном месте работаю, а хожу оборванкой – порядочные люди смеются! У Петруши одни ботинки на все случаи жизни – а ты статьи на отвлеченные темы пишешь! Которые никому не нужны, и их никто, никогда, нигде не прочтет!!!

– Прочтут, кому надо… И где надо… – хмуро отозвался Дима. – Может быть, не здесь и не сейчас…

– А где? Где? На Западе?! – пуще полились ее слезы. – Ты еще и сесть хочешь вдобавок ко всему, диссидент хренов? Мало тебе того, что ты мою жизнь в грязь втоптал – ты и ребенку ее искалечить хочешь?!

Дима уже не слушал ее – большой, угрюмый и нескладный, он молча собирал с кухонного стола свои исписанные размашистым почерком листы. Сложил в аккуратную нетолстую пачку, постукал ею по столу, выравнивая…

– Я имел в виду – совсем не здесь, – тихо сказал он. – И не сейчас – в другом смысле…

Его жена махнула рукой и уронила голову на стол.

– Скажи, Наставник, а то, что он писал…

– Он во многом ошибался, Пришедший, как любой человек. Но ошибался он меньше других – вот в чем дело. А иногда – редко, но чаще мало кто может вместить – был и вовсе настолько близок к истине, насколько это вообще возможно для смертного… Он не сражался и не погиб за правду, как мученики, он просто и незаметно потерял все, кроме нее. Его Хранителю почти никогда не пришлось бы спасать его земную жизнь, но вечно ходить