Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

Ветхая косая дверь распахнулась, в солнечной полутьме возник деловитый Васятка – и рубаха у него над поясом недвусмысленно оттопыривалась: мясо было добыто.

– Что тут? – испуганно спросил он, увидев пополам согнутого дружка. – Цапнул все-таки?

Мишутка кивнул, удерживаясь от плача из чистого молодечества. Руку ему они туго перевязали вдвоем – как раз той подобранной во дворе тряпицей, в которую был аккуратно завернут Васяткой кусок недоваренного мяса, борзо утянутый им прямо из кипящего чугунка.

– Заживет, – сурово успокоил он страдальца. – Ты вот что: рукав-то у рубахи вниз раскатай, чтоб Орина твоя или, хуже, матушка не приметила. Я тоже однажды локоть распорол – о сук – во была ранища! – и только малый рубчик розовый остался… Помнишь, это на Петровках117 было – а теперь хоть бы что…

Покончив с перевязкой, ребята дружно обернулись на виновника. Лис не шевелился, лежал, вытянувшись, на соломе; в чуть оскаленной пасти тусклым жемчугом поблескивали белоснежные зубы, меж полузакрытых век грязно-перламутрово отсвечивали мертвые белки глаз…

– А давай его на большой муравейник за Москву-реку оттащим? – с ходу предложил неугомонный Васятка. – Когда мураши с него всю мертвечину объедят, мы его кось-главу118 на палку вденем и Парашку с Любавкой до поноса напугаем…

– А ведь и правда, чего добру пропадать, – загорелся Мишутка. – Сейчас и пойдем, пока обедать не кличут.

Рука у него уже почти не болела, да и не видел он ничего особого в случайном лисьем покусе: сколько раз его собаки дворовые – свои и чужие – со злости за икры хватали, да и босыми ногами на что только не наступал! Иногда ему мамки гной выпускали для облегченья, да отваром романовой травы119 измывали ощур120, а чаще – само проходило… Вон, у холопчика Егорки уж куда как худо было дело: ему бабка из струпа зудящего, что на лбу торчал, живые мушьи личинки выковыривала – и то зажило, как на кошке… Некогда горевать – пока теплынь стоит, пока вода в Москве-реке не замерзает, пока зрелая малина в садах так и падает в ладонь, оставляя на ветках короткие белые стерженьки, пока дожди еще в радость, а ночи стоят душистые…

Мишутка и думать забыл о неприятном случае – уж к Успенью121 и корочки отвалились со следа лисьих зубов, оставив на память кучные красноватые пятнышки – да то не единственная его признашка122 была, и посерьезней имелись метки… Вспомнил он о давнем укусе лишь во время торжественной обедни, изнывая в церкви от духоты в своей праздничной, под горло застегнутой рудо-желтой123 рубахе, рядом с прямой и гордой, нарядившейся басы ради в платье из дикой венедицкой камки124 матушкой… Зажившую рану отчетливо покалывало изнутри – пришлось зажать руку под мышкой, но легче не стало – наоборот, приспело и жжение. Такого никогда до сих пор не случалось, и Мишутка грустно подумал, что и у него, должно быть, под свежей розовой кожицей завелись жирные желтые личинки – не миновать теперь длинной кривой иглы, как холопскому Егорке…

В последний раз подошел он к Причастию без исповеди вместе с младенцами: знал, что по осени сравняется ему семь годов, и кончится воля, придется перед духовным отцом за каждую чужую ягодку ответ держать – каково, а? Мальчик закручинился, а руку все дергало, непонятная тоска тихой сапой заползала в сердце – и поначалу он ее никак с той давней раной не связывал…

За обедом есть не хотелось. Напрасно Орина соблазняла его присланным батюшкой с купли виноградом – целых пять кистей еще утром доставили вкупе с другими гостинцами – Мишутка сидел снулый и сонный, в голове стоял отдаленный звон, по плечам бегали мурашки.

– Докупался, – шершавая ладонь мамки провела ему по голове. – Горишь ведь! – и она немедля послала за матушкой, что в горнице угощала ради праздника духовного отца своего с попадьей Настасьей.

Она пришла как была, пощапая125 и веселая, присела на корточки перед печально сидевшим на лавке сыном, жемчуга на очелье126 ее убора блестели, будто зубы мертвого лиса. Хотелось плакать, как маленькому, болела спина…

– Вели уложить меня, матушка… – попросил он.

– Простыл, дитятко? – ласково спросила мать, отбрасывая ему волосы со лба и рассеянно ероша их: – Ишь, оброс… Как встанешь – остричь велю… И впредь купайся поменьше.

– Все это лис окаянный, матушка, – пожаловался Мишутка, смутно уловивший связь между жженьем в старой ране и нынешним своим недомоганием. – Верно, червячки под кожей завелись. Ты накажи Егоркиной бабке их повытянуть, а я ничего – потерплю…

– Какой еще лис? – насторожилась Мария.

– Который сдох, – объяснил ей сын. – Но перед тем кусил меня дюже. Мы с Васяткой руку ту трунью перевязали, да ранка и зажила… А сегодня в церкви как начало в ней печь! И по всем удам127 так жар и растекается…

Она отпрянула, не удержалась на весу – и жалко плюхнулась на гузно. Мишутка изумился тому, как быстро с лица матери стекала вниз природная розовость, руки ее судорожно поднялись к горлу – и она все не могла сделать настоящего вдоха.

– Государыня128! – заквохтала мамка. – Не зашиблась ли? Братчина129, что ль, в ноги кинулась?

Мария тупо посмотрела на нее помутневшими глазами – и опять вспомнился мальчику околевший лис. Она так и сидела на полу, отмахиваясь обеими руками от мамкиной помощи, но вдруг спохватилась и начала выкрикивать:

– В Немецкую слободу130!.. Сейчас пошли!.. Сейчас!.. Лучшего лекаря немчина сюда!.. Искуснейшего! Вот… вот… – она принялась стаскивать с пальца что-то сверкающее. – Жуковинье131 возьми… С лалом132… Только скорей чтоб! Только скорей!

Старуха-мамка, поначалу забормотавшая было о том, что из-за легкого озноба на лекаря тратиться – хозяин зашибет, но, узрев протянутую драгоценность, вмиг схватила ее и, на ходу пряча в складках старого летника, с великою борзостию ринулась прочь из полатки.

Лекарь, не старый еще человек, одетый в странные темные одежды – узкие порты и короткий кафтанчик – был гладко выбрит, так что лицо его смотрелось совсем как гузно с глазами. По-русски он говорил прекрасно, только чуть-чуть чудно́, и сразу принялся расспрашивать Мишутку – но тот едва мог отвечать: