Оторвановские новости - Владимир Павлович Чекменев

Приценился еще у двух продавцов — тоже у женщин. И у них купил мясо. Вернулся на свое место, надел белый халат и сказал Батюне:

— Начинаем… по два с полтиной за килограмм.

— Не продешевим? — высказал сомнение друг.

— Ничего. Везде по три рубля, а мы немножко сбавим. Все покупатели к нам перебегут, в момент распродадим. Нечего тут торчать…

— А это что? — кивнул Батюня на купленное Никитой мясо.

— Это… то же самое, что и у нас. Приценялся, ну и… неудобно было не купить. Женщины попались замечательные.

Моторин аккуратно разложил на лотке куски, уперся руками в прилавок, занял важную позу, готовясь к встрече покупателей. Минут через пять за мясом Никиты выстроилась длинная очередь.

Распродали быстро. Потом зашли в столовую, плотно поели. Никита купил городского хлеба, колбасы, конфет, Батюня предложил:

— Поедем ко мне на дачу. Поглядишь, как там у меня…

На даче у друга Никита еще не был ни разу. Все как-то не доходила до этого очередь. Приедет, погостит и назад. Была бы дача недалеко — другое дело, а то в трех километрах от Батюни. Не с руки туда ехать. Но сегодня они управились с делами рано, от базара дача намного ближе, и Моторин решил поехать туда. «Да, лучшего времени не выберешь», — думал он.

День солнечный, теплый, не подумаешь, что начало сентября. Ветра совсем нет. Телега катилась легко. Кобыла резвая, рысила без кнута, достаточно было пошевелить вожжами Моторин полулежал в задке на соломе. А бывший молоковоз кучерил — соскучился по лошадям. За городом он сказал:

— Понимаешь… неплохая дача. Различных фруктов полно родится. А вот овощи — ни в какую! Стервы! С одной стороны огорода растут, а с другой нет, земля там никчемушняя, хоть ничего не сажай. Не мешало бы нам с тобой плодородной землицы телег этак… пяток — шасть ко мне на дачу!

— Откуда ее возить? — спросил Моторин.

— Недалече. Метров триста от самой дачи.

— Обтяпаем, — гордо сказал Никита.

Пятком телег плодородной земли они не обошлись, привезли два раза по пятку. Дача у Батюни большая. Чего только тут нет. Около маленького домика сложены доски, столбы, колья, валялись старые покрышки разных размеров, ржавые обручи, помятые железные бочки, фляги. Рядом с домиком стоял ободранный, с проломленными досками прицеп. Он без колес, доверху нагружен опилками.

— А паровоза у тебя, случайно, нет? — пошутил Моторин.

— Еще не достал, — засмеялся Батюня и погладил бороденку. — Зато рельсы есть. Гляди! — Он подвел друга к колодцу, у которого действительно лежали рельсы. — Все пригодится…

Никита услышал, как под землей что-то булькало, шипело.

— Вот тут у меня, так сказать, подземная магистраль. От родника провел трубу, и по ней холодненькая водичка — буль-буль в кладезь. Не колодец у меня, а кладезь, клад, — подчеркнул он. — Ты глотни, глотни! — Батюня фуражкой почерпнул воды из колодца.

Моторин сделал несколько глотков, поморщился, закряхтел.

— Не-е, больше не могу. Глотку и зубы ломит, как бы ангину не сосватать. Ничего не скажешь, хороша водичка. Летом — одно удовольствие. Здорово у тебя тут. Как в деревне!

— А ты думаешь, я для чего дачу заимел? Для душевного благоухания. Жить не могу без деревни. Приеду сюда — прямо как в Оторвановку! Душа радуется. И молонья не поджигает.

Друзья походили по даче еще с полчаса и вернулись в город.

Глава семнадцатая

Внуки вместе с Ларисой ели на кухне городские гостинцы, а в комнате Никита Моторин отчитывался перед Анисьей за поездку в город. Она тщательно пересчитала деньги, выручкой за мясо осталась довольна, но довольства своего не показала, нахмурилась, проговорила:

— Маловато. Может, прикарманил?

— Ни одной копейки! — воскликнул Моторин и вывернул все карманы. — Гляди! Все отдал! И приехал как огурчик! Ты приплюсуй, что израсходовано, и будет не маловато! Гостинцы ребятишкам, колбасы разных сортов, хлеб, то, се — и наберется…

— Говоришь, быстро мясо распродали? — спросила Анисья.

— Полтора часа не стояли, — похвастался Никита. — Как нахлынули — думали, с руками оторвут!

— А где же ты до сих пор мотался?

— Нигде не мотался. Пообедали с Батюней, на дачу к нему съездили… Если откровенно, я особенно-то не торопился, попутчиц насажал. Пока развез их по деревням — смеркаться начало. А чего спешить? Распродажа хорошая. К вечеру приехал, и ладно.

— Опять с попутчицами прохлаждался? — сердито сказала Анисья.

— А куда же от них денешься, — пожал плечами Моторин.

Жена нахмурилась еще больше, губы ее сделались трубочкой, она дернула плечами и, раздувая ноздри, громко проговорила:

— Ну и прохлаждайся, бабник чертов! А ко мне больше не лезь! Знать тебя не желаю!

Кинула ему подушку похуже, кинула одеяло. Никита поймал все это хозяйство, положил на стул, начал раскладывать кресло-кровать. Чтобы подушка была повыше, сунул под нее старое Анисьино пальто. Но она выхватила его оттуда.

— Нечего чужие вещи мять. Бери свои и комкай.

Моторин взял свою фуфайку. Лег на кресло-кровать, натянул на себя детское одеяло. Оно было ему коротко, как раз прикрыть колени. Но другое нечего и просить, дай бог, это не стащила.

— Н-да, — произнес Никита, шевеля пальцами ног. — Преследуется ноне откровенность… — Помолчав несколько секунд, он повернулся лицом к стене, почесал правой пяткой левею ступню, зевнул и проговорил:

— Совершенно трезвый мущина желает всем спокойной ночи.

Анисья ничего на это не сказала, выключила свет и ушла в кухню к Ларисе и внукам.

Утром Моторин полез целоваться, но Анисья оттолкнула его.

— Не нужен ты мне. Ни стирать, ни гладить, ни штопать для тебя больше не буду.

— Вон чего! — усмехнулся Никита. — Ты не будешь, Лариска будет.

— И ей не разрешу. Неси своим попутчицам…

Он вспомнил, как давным-давно пришивал к рубашке пуговицу, сидя у окна. Анисьи и Ларисы дома не было, а идти на работу без пуговицы не хотелось. Жена застала его за пришиванием, замахала руками: «Да ты что? Увидит кто, разнесет по всей Оторвановке, что у тебя жена валоха, что у нее все как шло, так и ехало… Скажут: лентяйка, мужу пуговицу не пришьет…» Вспомнил про это Моторин, взял свое белье, мыло, положил в корыто, отнес к дому на скамеечку, надел Анисьин фартук, закатал рукава рубашки, налил в корыто холодной воды и начал стирать. Увидит сейчас Анисья, что делает Никита, — так и подпрыгнет. Сразу оттолкнет его и кинется стирать сама. Чего-то задерживается в хлеву. Скорей бы выходила.

У ограды замедляли шаги прохожие. Такого в Оторвановке никогда не было. Да и в