Оторвановские новости - Владимир Павлович Чекменев

смысла. Пока пробегаешь, больной за это время может умереть. На попутные машины нечего и надеяться: не ездят в такую непогоду. Да и на санях никто не появится: поздно уже. Так что пешком быстрей получится.

Котов привез Семена в район, сдал врачам. При электрике больной в сознание не пришел.

Но почему же все-таки человек подрубил электрические столбы? Почему оборвал провода? Чтобы оторвановцы не могли смотреть телевизор? Ерунда! Зачем ему это? Подумали односельчане, погадал и решили: налопался, наверно, водки, и поперло мужика на хулиганство. Трезвый на такое дуроломство не пойдет. Сам на себя беду накликал…

Никита Моторин расстроился. Хотя и в ссоре он со своим братом, но … чужого человека и то жалко, а тут родной. Встретил Никита у правления колхоза председателя Подшивалова, сказал:

— Хочу к Семену в больницу съездить. Не знаю, живой ли…

Председатель в недоумении развел руками:

— Чудной он какой-то. Зачем ему понадобились эти столбы?

— Сам ума не приложу, — проговорил Никита и пошел запрягать лошадь.

В больнице ему сказали:

— К Моторину нельзя. Денька через два приходите.

— Денька через два! — возмутился Никита. — За два дня он, в деда мать, пять раз помереть успеет. А я хочу его живым повидать. У него, кроме меня, никого нет… Давайте сюда самого главного врача, говорить с ним желаю.

«Самый главный врач» все-таки разрешил Никите пройти к брату.

Семен лежал в палате один. Голова у него забинтована, лицо бледное, нос казался острее, чем обычно. Вместе с Никитой в палату вошел и врач.

Семен увидел их, положил руки поверх простыни, едва слышно кашлянул, пристально посмотрел на брата, пошевелил пересохшими губами:

— Кто меня… сюда доставил?

— Электрик Котов, — ответил Никита и осторожно сел на койку. — Болельщики хоккея заставили его искать повреждение. Да он и сам болельщик, поехал с охотой. Ну и… наткнулся на тебя… Привез в больницу на лыжах… — Старший брат вздохнул. — Водка, она сильно губит мужика… Сам посуди, Сема: не выпил бы ты, не дошло бы дело до столбов…

На лице младшего брата вдруг появился румянец. Он сглотнул слюну, облизал губы и заговорил, часто раздувая ноздри:

— Я почти трезвый был. Немного выпил, для решительности… Сначала задумал оборвать провода. Знал что Батюня у тебя. Собрались все… смотреть… Злился я… Пошел подрубать, потому что ни «кошек» не было ни «кусачек». Спешил… Один столб упал, провода не оборвались. Я второй… Хотел отбежать, но… нога ухнула в снег, упал. Тут меня и долбануло…

Семен замолчал, опять облизал губы, перевел взгляд на врача.

— Плохо мне… Спаси… Не хочется помирать вот так… Сделай что-нибудь… Отведи смерть…

— Молчите. Вам больше нельзя говорить, — строго сказал врач. — Вы поправитесь. — Он открыл дверь палаты. — Сестра, зайдите сюда. — Повернулся к Никите: — Идемте, товарищ Моторин.

Никита тихонько пожал бледную руку Семена.

— Не паникуй. Слыхал, чего самый главный сказал? Поправишься. Мы еще с тобой на мотоцикле покатаемся… Лежи тихо, не расстраивайся. Я скоро к тебе опять приеду, с гостинцами.

Дела

непривычные

1

Дождь.

Вадим Охотников вышел из вагона пригородного поезда и стал под навес продовольственного магазина, оглядывая станцию. Пассажиры расходились в разные стороны, те, кого встречали, садились на телеги и уезжали. Внимание Вадима привлек тарантас, запряженный черным мерином. У тарантаса стоял бородатый старик в плаще и часто спрашивал что-то у проходящих мимо него людей. Охотников приблизился к бородатому и услышал его вопрос:

— Ты, случайно, не в колхоз «Путь к коммунизму» едешь?

— Туда, отец.

— Кто будешь?

— Юрист, — ответил Вадим.

— Слава богу, одного нашел, — обрадовался бородатый. — Теперь еще консула найдем и поедем.

— О каком консуле идет речь, папаша?

— Ты что, не знаешь его? — удивился старик. — А сказали, что вы вместе приедете. Председатель послал меня сюда. Поезжай, говорит, юриста и консула встречать.

— Юрисконсульта! — поправил собеседника Охотников.

— Во-во, так! — согласился бородатый.

— Никакого консула не будет. Вы просто неправильно поняли председателя. Юрисконсульт! Один! Должность так называется. Понимаете?

— Тьфу, мать твою за ногу! — плюнул старик. — Рази сразу поймешь? Посылают встречать, а кого — толком не объяснят. Ну ладно, один так один, шут с тобой. Это даже лучше: в тарантасе просторнее будет. Клади свои пожитки, юрист-артист. Давай знакомиться. Дед Пахом я. Пахом не садись верхом. Фамилия Рубахин. По батюшке Митрофаныч. Работаю конюхом. Ну и на посылках у председателя: встретить кого-нибудь вроде тебя, когда машины заняты, отвезти. А тебя как зовут?

Охотников сказал.

— Значит, Вадим, — улыбнулся Пахом. — Хорошее имячко. Вадик… бадик. Ну что же, Вадик, сейчас, как говорится, перекурим, тачку смажем и поедем. Продовольственный магазин тут хороший. Ликеры в нем разные, водки и другие продовольствия. Тебе не надо в магазин, Вадим Батькович?

— Павлович, — поправил Рубахина Охотников.

— Вот я и говорю, Павлович, в магазин зайдешь, что ли? Может, какое продовольствие требуется?..

Вадим понял, на что намекал старый конюх, соскочил с тарантаса, купил бутылку водки, колбасы, пару булок. Дед Пахом удовлетворенно крякнул, повеселел, покопался в соломе, достал граненый стакан, дунул в него, вынул из кармана тряпочку, протер запыленный сосуд.

Охотников выпил немного. Рубахин налил полный стакан, осушил его и начал закусывать колбасой. Потом он распечатал пачку махорки, закурил и, взяв вожжи, тронул кнутовищем мерина:

— Но-о, Григорий! Разматрюживайся! А то обоспишься!

Григорий дернул ушами, махнул хвостом, покосился на кучера и потянул тарантас, потом перешел на рысь. Дождь не переставал. Из-под копыт летели ошметки грязи.

— Этому тарантасу знаешь сколько лет? — начав хмелеть, заговорил Рубахин. — Ему в обед сто лет. На нем еще до второй мировой войны председатель колхоза ездил. А после войны уж тридцать лет бабахнуло. И секретарь райкома на этом тарантасе раскатывал по полям. А теперь мы с тобой. Знаменитый драндулет! Тпры, Григорий! Притормози малость, ошметки в лицо летят.

Григорий пошел шагом.

Дед Пахом передал вожжи Охотникову, допил остатки водки, закусил на скорую руку и опять стал управлять лошадью.

— Народ у нас в Ноевке озорной. Пальца в рот никому не клади — по локоть руку оттяпают. Хороший народ, душевный. Я всех люблю. Тебе, как новому человеку, наказ даю: посмелей будь со всеми, пошустрей, а то заклюют. Перво-наперво перед тобой главная задача — получить хорошее прозвище. Без прозвища у нас нельзя, все имеют. И ты получишь. Сразу охарактеризуют. Вот я и говорю: смотри не оплошай, больше серьезности на себя нагоняй. А то пришпандорят прозвище — хоть стой, хоть падай.