Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

встали и завтракают – лакомятся мясом, мерзлым картофелем и молотым кофе, – еда, которую он по глупости оставил в сугробе, была злостным образом выкопана, а вокруг валялись разорванные пакеты.

Кинник громко хлопнул в ладоши. Засранцы в масках посмотрели на него с явным безразличием. Какие-то проблемы? Кинник побежал на них, но еноты не сдвинулись с места. Он попробовал бросить в них камень, но они лишь продолжали жевать. Один енот с отгрызенным ухом даже не поднял морды – был слишком занят, пытаясь открыть банку маринованных огурцов с укропом.

Наконец Кинник притащил лопату и замахнулся на главаря стаи, тот зашипел, зарычал, но стал медленно отступать, сжимая в жадных лапках упаковку нарезанной ветчины. Кинник еще раз замахнулся лопатой, на этот раз задев бедного одноухого енота, вцепившегося в неподдающуюся банку с соленьями. Атакованный зверек в замешательстве бросил огурцы и рванул прочь, а остальные быстро ретировались за ним. Битва с енотами длилась минут десять, но когда Кинник осмотрел добычу – еда понадкушена, упаковки разорваны, – то понял, что от его провизии почти ничего не осталось. Они даже попробовали кофе (но, видно, предпочитали более легкую обжарку). Маринованные огурцы, немного кетчупа, литр апельсинового сока – спасать было особо нечего. Что ж, по крайней мере, непортящиеся продукты он положил в…

Вот дерьмо.

Кинник бросился в дом и обнаружил, что три других енота уже на кухне и снова едят без него – поглощают его хлеб, его гранолу, его ореховую смесь, его шоколадные пирожные с маршмеллоу, которые он в последний момент положил в тележку в магазине – не смог устоять перед любимым лакомством детства.

Он сел на пол и стал наблюдать, как его беспечные соседи заканчивают трапезу. Они не сводили с него глаз-бусинок, а их маленькие, почти человеческие пальчики крошили бискит и шоколадную глазурь. Два енота поменьше, шипя, дрались за последнее пирожное.

– Не волнуйтесь, – сказал Кинник. – Я куплю еще.

Он подумал о своем отце, Леонарде, с гордостью прожившем большую часть своей взрослой жизни в Сиэтле – как бы в упрек этому самому дому, этому месту. После увольнения из флота Леонард Кинник женился на матери Риса и устроился работать управляющим жилым фондом в городе, а позже – на гольф-поле. Дом своего отца в лесах Восточного Вашингтона Леонард называл «черным ходом в ад». Рис даже немного жалел, что отец не видит, в какую передрягу попал его сын; Леонард всегда смеялся громко, с хрипотцой, и, узнай тот о конфузе Кинника, отцовский раскатистый хохот уже давно бы гремел на весь дом («Риси, ну о чем ты только думал?»). Леонард счел бы безумием переезд в дом его старика на Хантерс-роуд. Его отец, Эмрис, дед Риса, перевез семью сюда из Окленда, когда потерял работу на верфи после Второй мировой войны. Его жена и двое сыновей, Леонард и Пит, не нашли счастья в глухих лесах на востоке Вашингтона, где Эмрис намеревался устроить овцеводческое ранчо вроде тех, что веками кормили род Кинников в Шотландии и Уэльсе. Отцу Риса тогда было всего пятнадцать, но он считал себя городским парнем и совсем не впечатлился ни захолустьем округа Стивенс, ни отцовской мечтой о пасторальной жизни шотландского пастуха в двадцатом веке.

Жене Эмриса все это тоже было не по душе, и через две недели она бросила своего угрюмого мужа и его средневековое ранчо, уехала в Такому, прихватив с собой младшего сына Пита, дядю Риса, и устроилась продавщицей в универмаг. Через месяц к ним присоединился и Леонард. Эмрис, похоже, даже испытал облегчение: не придется теперь мучиться и обустраивать старый деревенский дом для сварливой жены и капризных детей. Он смирился с самой простой жизнью, решив, что сгинет на этой земле, – не зная еще, что это «сгинет» растянется почти на сорок лет.

Рис помнил, как отец возил его в гости к ворчливому деду Эмрису, который всегда расхаживал по своему маленькому ранчо в овчинном полушубке, привезенном, как ходила легенда, еще из Шотландии, хотя овец до конца жизни он так и не завел. Вместо этого он рубил дрова, таскал тюки сена и брался за любую подработку в городке, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Рис знал, что Леонард терпеть не мог приезжать сюда, к своему отцу-затворнику. «Это место разрушило нашу семью», – сказал он однажды. Но по какой-то причине, когда старик умер, Леонард так и не заставил себя продать ненавистную землю. Некоторое время он сдавал дом в аренду, иногда позволяя съемщикам жить там задаром. «Этот дом и гроша ломаного не стоит», – говорил он. Так продай его, думал Рис. И все же, когда после смерти отца земля перешла к Киннику, оказалось, что продать ее не в силах и он.

А теперь гляньте. Он поступил точь-в-точь как его дед Эмрис – разругался с семьей, лишился работы и сбежал в лес в поисках источника бодрости. Вот только за эти семьдесят лет источник бодрости сильно пересох. Когда Эмрис перебрался сюда, его ближайший сосед жил в двух с лишним милях. Теперь же у Кинника было около пяти соседей в радиусе мили от дома, и с каждым годом все больше строительных бригад и лесовозов сновало по шоссе, прокладывая грунтовые дороги, прорезая в этих глухих предгорьях подъездные пути, буря скважины, заливая фундаменты – без конца превращая рощи и поля в семейные фермы.

Рис помнил, что когда он был мальчиком, в этих лесах было полно барибалов и вапити, лосей, койотов и канадских рысей. А что сейчас? Вот оно, его первое утро в лесу, а источник бодрости – уличная банда бешеных енотов, роющихся в его продуктах на холодной кухне. Глядя на них, Кинник задумался, не об этом ли глубочайшем прозрении писал Торо в своих дневниках: Проживай всякое время года, пока оно длится; вдыхай воздух, пей напиток, вкушай фрукт и примирись с влиянием земли.

Ибо как можно не примириться с влиянием земли, наблюдая, как стая воинствующих енотов, чавкая и похрюкивая от удовольствия, уничтожает твои последние припасы?

Поразмыслив над этим, Кинник пришел к двум взаимосвязанным выводам о своей новой жизни.

1. Все будет совсем не так легко, как он себе представлял.

2. Пока он не выяснит, как еноты проникают в дом, ему, вероятно, придется обзавестись оружием.

* * *

Кинник уставился на пистолет в руке Чака Литтлфилда.

– Боже правый. Нет!

– Ты никогда не стрелял?

– Ну да. То есть… У меня есть пневматическая винтовка…

– Пневматическая винтовка?

– Ага. «Дрэгонфлай» с воздушным механизмом.