Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

– А ты…

– Упаси господь, – сказал Чак. – За всю службу ни разу не пришлось стрелять при исполнении. Но я знаю, что делать в таких случаях, поверь. Смотри, если на парне бронежилет, целься чуть ниже жирка на пузе. В передний карман ему стреляй. Левый, правый – неважно. Главное попасть в корпус, в бедро.

– Если ты ни в кого не стрелял, откуда ты знаешь?

Чак проигнорировал вопрос.

– Когда стреляешь ниже пояса, то мишень больше и двигается меньше. Голова-то мотыляется туда-сюда, хрен прицелишься. А в бедро попал – и человек рухнул. Понял?

Кинник покачал головой:

– Я правда не…

– А еще, – голос Чака стал ниже, – в ногах вены как бумага. И кровь бежит активнее. Попадешь в бедренную артерию – и все, тушите свет.

Чак стоял за спиной у Кинника и бормотал ему на ухо, пока Рис, растопыренный, словно тренога, целился в крыло пикапа, держа пистолет в дрожащих потных ладонях.

– Тушите. Свет.

На мгновение стало тихо, и вдруг Чак весело спросил:

– Вопросы есть?

Его бодрый тон показался Киннику настолько безумным, что он только рассмеялся. Вопросы? Как насчет какого хрена происходит? Белые нацики-головорезы крадут детей с церковных парковок? Деревенские шерифы посылают его куда подальше, а бывший коп в маниакальной фазе учит, как стрелять людям в передний карман? Так теперь ведут себя люди? Мир совсем с катушек съехал? Неужели он провел семь лет в лесу, только чтобы выбраться и узнать, что все стало еще хуже?

– Все будет пучком, – сказал Чак. – Если дойдет до дела, просто представь, что стреляешь по енотам.

– Еноты, – повторил Кинник, и тут же в воображении замаячили эти бессовестные твари с грязными лапками и немигающими глазками, жадно пихающие себе в рот шоколадные пирожные с маршмеллоу. Но вот представить, как они увозят его внуков… было куда сложнее.

Чак похлопал его по плечу:

– Не дрейфь, Джон Уик[29]. Давай-ка прячь пушку – и поедем вызволять твою малышню.

Рис убрал магазин обратно в футляр и спрятал пистолет в укромный закуток бардачка.

– Я не знаю, кто такой Джон Уик.

– Поверь, ты ничего не потерял, – сказал Чак.

* * *

Едва они съехали с шоссе, как замелькали знаки. Таблички вроде «Посторонним вход воспрещен», «Частная собственность» и «Осторожно, злая собака» росли здесь как одуванчики, но чем ближе Кинник и Чак подбирались к Бастиону, тем более настойчивыми и зловещими становились надписи на самодельных знаках, а количество ошибок в них увеличивалось. СРОЧНО ПОВЕРНИТЕ НАЗАД! НАРУШИТИЛИ БУДУТ НАКАЗАНЫ! СКЛАНИТЕСЬ ПЕРЕД ГНЕВНЫМ БОГОМ ВАШИМ! ВПЕРЕДИ – ВОРУЖЕННЫЕ СУВЕРЕНЫЕ ГРАЖДАНЕ! А у распахнутых ворот с колючей проволокой Чаку пришлось даже притормозить, чтобы прочитать особенно внушительную табличку: КОМУНЯКИ, ЛИБЕРАСТЫ, ФЕДЕРАЛЫ, ФБРОВЦЫ, ПРЕСПЕШНИКИ СОРОСА И ВСЕ КТО ОТВЕРГАЕТ ГОСПОДА И ЕГО УЧЕНИЕ – ВАЛИТЕ ВОН!

– Не вижу в этом списке ни копов на пенсии, ни дерьмовых дедушек, – сказал Чак. – Так что это их проблемы.

Они оба молчали с того момента, как свернули на безымянную проселочную дорогу, которая быстро сжалась в две лесные колеи, а по днищу пикапа заскребли сосновые лапки.

Чак медленно проехал через ворота, ощущая прилив адреналина.

– Ну, погнали…

Господи, как он скучал по этому драйву, по чувству, что его жизнь не бессмысленна, – после выхода в отставку Чаку этого отчаянно не хватало. Хотя, конечно, и в полицейской службе бывало всякое. Иногда это была самая обыкновенная работа: заполняй бумажки, ходи на тренинги, сиди часами на трубке с отделом кадров, выясняя, куда подевалась твоя страховка на зубы.

Но четыре-пять раз за год случалось нечто такое, ради чего Чак когда-то и стал копом. Что-то зажигало в нем адреналин, вдохновляло, а иногда и доводило до слез.

В первый месяц работы патрульным он разогнал вечеринку на пустыре у старого железнодорожного депо. Там собрались самые что ни на есть отбросы – грязные уличные бродяги, бухавшие крепленое вино и нюхавшие старые банки из-под краски, они развалились в высокой траве между шпалами, чуть к востоку от центра. Когда этот вонючий сброд бросился врассыпную, Чак заметил, что на земле у тлеющего костра кто-то сидит. Это был совсем малой парнишка: спутанные волосы, кривые зубы, поношенная коричневая толстовка. Ему было лет девять, может, десять.

Чак спросил:

– Тебя сюда родители привели?

Мальчик молча посмотрел на него.

– Тебе сколько лет?

Мальчик просто смотрел.

– Ты не знаешь, сколько тебе, или просто говорить не хочешь?

Мальчик смотрел.

Чак отвез его в участок и остался ждать представителя опеки. Пока они сидели в приемной, он угостил паренька кока-колой и попытался разговорить.

– Давай вот как. Я тебе еще чипсов куплю, а ты скажешь мне свое имя. И где ты живешь.

Ноль реакции. Пацан просто пялился на него, потягивая газировку. Чак все равно купил ему чипсы.

Наконец приехала сотрудница опеки. Она лишь мельком глянула на ребенка – и сразу заговорила с ним на языке жестов.

Когда им пришло время уходить, глухонемой мальчуган обнял Чака Литтлфилда за талию и долго-долго не отпускал. От него пахло потом, дерьмом и всей той несправедливостью, какая только может быть в мире.

После их ухода Чак пошел в сортир и разрыдался. Такая уж это работа. Можно увидеть, как в аварии погибла семья из пяти человек – кровища, ошметки тел повсюду, – и даже не дрогнуть. Еще и шутки травить про это. А потом какая-то мелочь – вроде глухонемого ребенка, брошенного на попойке бродяг, – вонзится в тебя, как заточка, и скребет по нутру так, что некуда деваться.

Вот что ощутил Чак сегодня, когда увидел Люси и выслушал рассказ ее бывшего ухажера. С самого начала Чак отнесся к нему с подозрением, да и, честно говоря, ему была малопонятна вся эта авантюра с лесным отшельничеством. Ладно там Канкун или Вегас, но жить в хижине у черта на куличках? Зачем? Но потом этот Кинник вдруг заговорил про вымирание, и у Чака внутри что-то щелкнуло. Когда его сослали в отдел имущественных преступлений, а затем спровадили на пенсию, он не раз представлял себя старым, измученным боями быком, которого выгнали из стада и отправили подыхать. Он думал, что, в некотором смысле, Кинник поступил даже благородно – сам ушел оттуда, где был больше не нужен. Но мысль об этом наполняла Чака глубокой печалью. Отец всегда говорил ему, что быть мужчиной – значит нести ответственность не только за себя, но и за других – защищать тех, кто слабее, бороться за то, что правильно. Если отбросить полицейский цинизм,