Граница - Виталий Леонидович Волков

Он говорит о предателях. О молодежи, которая рванула от войны в Казахстаны и Грузии – с нее, с молодежи из метрополий, спрос, это лахмудеи с общим на всех игровым компьютером вместо мозга и словарем петикантропа, выросшим в Нью-йоркском зоопарке. «Бывают времена, когда родина – это одно, а государство – другое». Тогда модно любить первую, и презреть втрое. Это сытые годы, годы мирные, это годы тихой веры, – продолжает он, – А есть другие годы. Когда война такая, что не до тихой веры, не до сюрреализмов, а до штыка да станка. Вон, сколько людей нам вещи несут, деньги предлагают, а эти… Так попутать правду с ложью, так заблудиться. Нет, дело хуже – так наблудить»!

Человек резко прервал свою речь, и тронул меня рукой за плечо. Так будят задремавшего близкого человека, не желая его испугать.

– Вот для Вас Родина – это что? – обратился он ко мне. Я задумался. Меня выручил Николай.

– Нет… Не вполне… И совсем даже нет… Молодых нет вины, пока они не гадят, не плюют в нашу землю и в нашу веру, а тихо бегут от войны, от армии. А как же? Жили, жили, и вдруг в один момент такая гроза. Они же уже увидели свое будущее, кто-то в Москве, кто-то – в Берлине – мне вот отец тоже Лондон наметил, а только вышло иначе, Бог мне помог. Нам же так и обещали будущее – вместе с миром, вместе с Европой, все вместе к благополучию. А Бог и родина – это само собой, для особо задумчивых… Не мне их корить. Не нам. Родители, воспитатели – вот кто ответит. Взрослый на то и взрослый, чтобы отвечать. Кто бежит в трудный час от государевой службы, от общей судьбы, тот и есть самый предатель. Я так считаю. Я за то молюсь ежечасно, молюсь, когда ем, когда пью, молюсь, когда краску на кисть кладу. А там Бог рассудит.

Я всмотрелся в его лицо. В Лицо Николая Робертовича. Подбородок отвердел, как твердеет гипс. Округлости заострились. Господи, какой, оказывается, в теленке бык… На миг мелькнула мысль все-таки рассказать про Андрея, про то, что он как раз среди тех, кого собрался судить его ученик. Суд этот был в моих глазах несправедлив, не вполне справедлив. Но и объяснить, что у истории свой закон и свои посредники, я не решился.

Я допил чаю и попрощался. Коля полез на стремянку, а Тихий меня проводил до ворот. Тучка набежала на солнце. Я, прежде чем попрощаться со двором, поднял голову. Птичка-коптер висела над храмом, над серым острым конусом, завершенным крохотным золотым куполком и золотым же крестом. Золото будто стеснялось быть золотом без солнечного света. А птичка – она была черной…

– Бывай здоров, мил человек. Спасибо тебе за суму люди скажут. А только про родину так ты ничего мне не посоветовал. Где граница? Как ты определяешь, кто с этой стороны, а кто – на той? Твоя-то правда в чем? А то бывает, и от гордыни помощь несут, и чтобы откупиться…

И я дал ответ. Не полный, потому что про границу мне говорить не захотелось. Не знаю я заранее. В бою она одна, в миру – другая. А вот про родину – да, высказался. «Моя родина – это, наверное, Пушкин. Как-то так. Сила в правде, правда в целокупном, а Пушкин – ключик, чтобы попасть туда». Так я сказал.

Служащий храма странно, снизу вверх, осмотрел меня, покачал бородой и опустил глаза. С тем и расстались.

– И вам не страшно, – продолжал я, обращаясь к капитанше, – оставаться в крепости, подверженной таким опасностям?

«Привычка, мой батюшка», – отвечала она. – «Тому лет двадцать, как нас из полка перевели сюда, и не приведи Господи, как я боялась проклятых этих нехристей! Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так и замрет! А теперь так привыкла, что и с места не тронусь, как придут нам сказать, что злодеи около крепости рыщут».

Москва, 2022

Русский пациент

Посвящается Сергею Тихомирову

Часть 1

Воспитание

Оливер Дитрих остановил вместительный «Фольксваген», рассчитанный на большую семью, прямо на трассе, напротив многоэтажного дома, отделенного от проезжей части чередой высоких пирамидальных тополей, и включил аварийку. Сзади, на обочине, он приметил место, где можно было бы припарковаться, но там ему показалось тесновато. В этом году он стал за собой замечать признаки особой, водительской усталости. Она проявляется в нежелании забираться в узкие лакуны между машинами. Орган отмирает вместе с функцией – теперь, в новом помещении клиники у него имеется индивидуальное парковочное место. А дома и так гараж…

Или это возраст? Оливер откинулся на подлокотник и обернулся к жене. Сейчас она произнесет поучительно, что долго в неположенном месте нельзя стоять даже с аварийным сигналом. Он это знает. Но разве он виноват в том, что русские склонны опаздывать? Ничего страшного. Ведь надо быть терпимым, толерантным не на словах, а на деле. Пусть учатся, что ко времени тоже можно относиться по-разному, не только к браку и к религии. Другое дело, что толерантность к другим не означает снисходительности к себе. Им, Дитрихам, присуща точность, и в глубине души он, как и жена, страдает от непунктуальности других.

Мужчина отвел взгляд от жены и, упредив ее реплику, вразумил двух сыновей, Марка и Давида, речью о толерантности к опаздывающим. Интонация у отца была не елейная, но ровная. Он считал, что при воспитании детей ровность отношений важнее эмоциональных всплесков. Каждому из сыновей Оливер поочередно заглянул в глаза и дождался, пока те подтвердят получение сигнала кивком. Жена к этому ничего не стала добавлять. Она отвернулась в сторону подъезда, откуда вот-вот должен появиться новый приятель ее супруга. Ей он еще не знаком, но уже чем-то неприятен.

Оливеру при виде ее волевого, коротко стриженного затылка подумалось, что пора ей самой получить права. Петра утверждает, что испытывает страх от одной мысли кого-нибудь задавить, кошку или человека. Фобия. Пусть так. Но ведь если смотреть на вещи трезво, то он, Оливер, не молодеет. То есть пока, как говорится, тьфу-тьфу. Никогда еще за все годы их совместной жизни он не брал бюллетеней. Он ведет здоровый образ жизни. Он не пьет. Он занимается гимнастикой ушу и почти отучил себя смотреть телевизор по ночам. Но он