Граница - Виталий Леонидович Волков

У Марка и у Давида поблизости нет бабушек, и дедушек тоже нет, так пусть побудут вблизи чужих стариков. А в определении Виктора он заподозрил насмешку.

– Когда-нибудь ты, Виктор, тоже станешь «шестидесятником», – мягко пошутил Оливер, когда вся компания направилась к купальням.

– Нет, Оли, я уже никогда не стану «шестидесятником». Мне для этого не хватает веры в либерализм и в превосходство свободного западного мира! – возразил Виктор.

Глава семейства не поддержал наметившийся разговор. Он не мог уловить связь между возрастом человека и верой в либерализм. К тому же его внимание привлекла группа молодых людей, которые выстроились возле входа в купальню с табличками и плакатами. Он ускорил шаг, чтобы разобрать надписи на плакатах. Петра, однако, видела вдаль намного зорче.

– Беженцам из ада – свободный доступ к воде! – громко произнесла она.

Длинноногая и сильная женщина со стальными тренированными икрами нарастила широту шага. Оливер без труда смог ей соответствовать. Детки засеменили за родителями, Виктор же сразу отстал. Дитрихи этого не заметили, и не могли увидеть, как сморщилось, сжевало улыбку лицо человека, тело которого забыло о практике физического напряжения. «Эх, одно из двух. Надо проверить сердце или заняться физкультурой, – прошептал он про себя, – Надо поинтересоваться у Оливера на предмет хорошего сердечника. Кардиолога». Оливер не умел смотреть спиной, и действительно на время забыл про спутника. Его очень волновала проблема беженцев из Сирии и то безобразие, которое европейская бюрократия творит с этими несчастными людьми, уже, вроде бы, вырвавшимися из ада. Он даже сумел обогнать Петру, уверенно пошел на сближение с пикетчиками – их было душ восемь – и обратился к девушке, держащей плакат в худых руках, вытянутых к небу.

– К какой воде? – поинтересовался он.

Девушка вскинулась на него горячечным взглядом, в готовности дать отпор и отповедь очередному местному консерватору. Губы ее сомкнулись в готовности выплюнуть в ответ порцию яда. Но, внимательнее вглядевшись в лицо Оливера, она передумала, распознав в этом человеке, в общем-то, своего, или, по крайней мере, сочувствующего.

– Беженцам из Сирии надо дать бесплатный день в купальне. Хотя бы один день. Им необходимо отдохнуть от войны и отмыться от крови, пролитой тираном Асадом, – похрипывая, выкрикнула она. Проведя в конфронтации с консерваторами, на улице да на ветру, не первый день, иначе говорить она отвыкла.

– А здесь уже есть беженцы из Сирии? – уточнил Оливер, но подоспевшая Петра его перебила.

– Кто конкретно возражает? Купальни ведь не частные, они городские, – громко и уверенно произнесла высокая строгая женщина с короткой стрижкой.

Девушка даже смутилась, не нашлось, что ответить, но ей на выручку пришел молодой человек с отчаянно розовыми пятнистыми щеками. Он поправил очки на толстом, картошкой, носу, откинул со лба волосы и объяснил, что уже первые сто беженцев размещены в соседнем Вайлере, но их – группы молодых Зеленых – запрос лежит на чьем-то чиновничьем столе, в недрах местной администрации. А еще им из надежного источника стало известно, – тут он повысил голос – что старые консерваторы – вот как раз из тех, которые купаются в деньгах и в минеральных водах – категорически против.

– На стройках и в заводских цехах они их себе представляют, а в купальне, возле себя – нет, не видят, – вступила в диспут вторая девушка. Эта была коротенькая, пухленькая, как викторианский пуфик, и плакат у нее был не в руках, а держался на большой груди. Марк с интересом уставился в этот плакат, пока Давид, прижавшись носом к маминой ноге, вслушивался в интонации слов, не всегда ему понятных. «Человечность» он знал, но что такое «бюрократизация»?

– А у вас есть петиция? Обращение? Я подпишу, – предложил Оливер. Ему было ясно как божий день: если есть борьба общественности с бюрократией, должна быть петиция и сбор подписей.

– Я тоже подпишу, – немедленно подтвердила и фрау Дитрих.

Но в рядах пикетчиков возникло движение и даже суета. Наконец, грудастая девушка извинилась, что петицию молодые Зеленые пока не подготовили.

Тогда Оливер достал из кармана визитку.

– Когда подготовите петицию, пришлите мне на мэйл. Я подпишу и отошлю вам. И сообщайте, пожалуйста, как движется дело.

Сочтя историю исчерпанной, он вошел в двери комплекса, к кассе. А Петра – за ним. Один Марк задержался. Отведя глаза от груди зеленой девушки, он теперь засмотрелся на то, что происходило с отставшим русским. Его взгляду предстала такая сцена: Виктор догнал, было, Дитрихов, которых задержали пикетчики, но вдруг увидел черную коротконогую кошку, которая как будто специально притаилась под ногами молодых людей и поджидала именно его, а, дождавшись удобного момента, устремилась наперерез.

– Ах ты, зараза черная! – оскорбил кошку русский. Он ненавидел этих существ за особую вредность, а не из-за одной только дурной приметы.

Вот так специально дождаться, делая вид, что ничего не задумала, и солнышко так приятно припекает макушку размером с пятачок, как затылочек упрямой вздорной женщины – только глаза зажмурить, хвост свернуть колечком, и нежиться. Так нет! Тут как тут, чтобы броситься под ноги.

Виктор, высказавшись по адресу кошки, косолапо побежал ей навстречу, едва отрывая ступни от асфальта, и страшно, как гусь, шипя – кыш, кыш. Но кошка только убыстрила бег. Тогда человек, изо всех сил напрягшись и вытолкнув грузное тело, совершил ускорение, и оказался в точке пересечения раньше нее. Он даже успел хлопнуть в ладоши. Животное наконец восприняло его всерьез, на миг замерло, вжав голову в шею и скособочившись, а потом прыскнуло в ужасе в сторону с пронзительным мяуканьем.

На лбу у человека проступили капельки пота, но его лицо озарила торжествующая улыбка, мол, вот тебе!

Марк догнал отца и, сбиваясь, быстрым шепотом, пока не появился беженец, рассказал о случившемся.

– Папа, зачем он так напугал кошку? Она может умереть? Мы же должны защищать кошек от злых людей?

– Он не со зла. Русские очень суеверные люди, – нашелся Оливер, быстро разобравшись, в чем дело, – Они верят в то, что черная кошка злее белой и приносит беду. Он сам ее боится больше, чем она его. А кто боится, тот старается выглядеть страшным, – успел объяснить доктор Дитрих.

– Но ведь кошке всё равно, что человек думает. Она могла испугаться на всю жизнь. А потом от страха перед человеком меня расцарапает. И маму. Надо людей, которые нападают на кошек, посадить в зоопарк, – членораздельно и как можно громче, чтобы беженец наверняка расслышал,