Граница - Виталий Леонидович Волков

– Разница – в пользе. В продукте жизни.

– Это Вы, Петра, верно указали. Наверное, надо так жить, чтобы и самому успеть пожить, и другим жить дать.

Выражение лица женщины, в общем-то суровое и каменистое, тут смягчилось.

– Это полезный принцип. Если можешь жить хорошо – а мы научились хорошо жить – пусть и беженцы к такому привыкнут. Согласны?

Виктор осторожно вынырнул из воды. Вопрос его подцепил, как крючок рыбешку, и он забыл про свое смущение. На его лице вновь появилась улыбка, объяснения которой никак не находила Петра, и которая стала причиной ее «отрицательного внимания» к нему.

– Я только вот как понимаю. Если в жизнь не играть, а исполнять ее ответственно, с обязательным знанием, что за чем и что плохо для того, чтобы жилось хорошо – обязательно кому-то и помешаешь.

– Это почему? – совершенно искренне ни поняла довода женщина.

Виктор в ответ пожал плечами.

– Не знаю. Может быть, чтобы мы не возгордились, что правильнее других. Вашим беженцам нужен не бассейн, – лицо русского на миг застыло в серьезном выражении.

– А что же им по-вашему надо?

– Петра, хотите, я побуду с вашим малым, а Вы поплаваете с Оливером? – неожиданно соскочил с крючка русский.

Петра задумалась. Прошло время. Хотя в воде оно течет не так заметно.

– Спасибо. Мы сами сейчас идем к нему. Нам с Оливером дети не мешают. Скоро Давид научится плавать не хуже Марка. Немного терпения и труда. Так? – женщина обратила взгляд к сыну, тон ее голоса изменился, снова стал уверенным и строгим.

Виктор выслушал эти слова, а глаза невольно скользнули по смуглым мокрым плечам рослой женщины, и по ее груди, возвышающейся над водой безо всякого стеснения. «Как же они с мужем подходят друг другу! Или они так подогнали себя друг под дружку? Имеется ведь и такой логический вариант», – подумалось ему про эту, в общем-то, сложившуюся пару. Виктор относился к тому разряду одиноких людей, которых чужое семейное счастье не раздражало. Обычно вне зависимости от того, находил ли он привлекательной женскую половину, или нет.

Ему захотелось еще на минутку удержать возле себя эту Брунгильду.

– Петра, моя лень для вашей семьи вовсе не опасна. Тем более, что я не ищу сближения. Я остаюсь на средней дистанции и не потребую опеки. Мне лучше доверять ребенка, чем бельгийскому трудолюбивому чиновнику.

Петра покраснела. Она быстро оглянулась в сторону перегородки, что отделяет внутренний сектор от внешней купальни, и ответила, торопясь в словах, и стараясь не выдать поспешности.

– Я Вас не всегда могу понять, Виктор, но это не так важно. Ведь я не обязана разбираться в стоматологии, чтобы поддерживать Оливера, его проекты. Я принимаю тех, кому он решил помогать. Кроме того, тот, кто не причиняет нам зла, может рассчитывать на нашу доброжелательность и лояльность.

Она произнесла последние слова медленнее и как можно мягче, почти вкрадчиво, но Виктор поймал себя на том, что в них скрыта угроза – мол, не дай бог, если эта крупная самка-воительница с мускулистым прессом и развитыми длинными мышцами рук и ног сочтет, что он – не добро для ее стаи?

С другой стороны, чего ему бояться? Он не желает становиться другом семьи и всё равно останется «проектом Оливера». Это она так деликатно ему только что объяснила!

Интересно, Марк или Давид – это тоже «проекты Оливера», или их общий проект?

Мысль русского, не принимая препятствий и окончательных форм, утекла в обобщённое пространство, в направлении давнего наблюдения, что все немецкое мышление, обучение и устройство нынешней жизни – это набор проектов. Начинаний, коим надлежит иметь начало и конец. Старт, финиш, результат. Желательно, успешный – чтобы подсчитать прибыль и другие позитивные итоги. И перейти к следующему проекту. Но разве жизнь может стать таким проектом? Или проектом проектов? Или даже проектом проекта проектов? Разве реку можно разделить на отрезки? В его представление это не укладывается. Одно лишь такое допущение претит ему.

Петра заметила, как рассеялся, распался взгляд ее визави. Она решила, что русского смутила ее прямота. Она коротко обдумала, не стоит ли ей еще раз объяснить, что она имела в виду. И приняла новое решение.

– В самом деле, Виктор, пять минут позанимайтесь с Давидом, если Вам не скучно, а я схожу в горячий пулл. Давид у нас философ, в отличие от рукодельника Марка. Расскажите ему, как все возникло из воды. У Вас уже очень хороший немецкий. Без старания так не заговорить, Вы на себя наговариваете от ложной скромности. Или от лукавства.

И Петра ушла, довольная собой. Она преодолела себя, и сохранила объективность. А ведь, в самом деле, этот приезжий здорово успел овладеть их сложным богатым языком, которым не всякий-то немец теперь умеет пользоваться. По крайней мере это обстоятельство говорит в его пользу!

Давид тем временем взвесил, чего ему больше хочется, – послушать рассказ нового дядьки о воде, или последовать за мамой.

– Ну что, останешься со мной? Дадим маме поплавать? – подбодрил мальчика Виктор. Похвалу про язык Гете, которая является наивысшей наградой иностранцу, он как будто пропустил мимо ушей.

– Мы его приучаем не бояться иностранцев. С Вами ему полезно побыть, – из лучших, в общем-то, побуждений, и уж по крайней мере не кривя душой, ответила за сына Петра. Она была убеждена в том, что приоритетом в любом действии является польза.

– А вы не думали адаптировать ребенка из Афганистана или из Ливии? – спросил русский, задетый ее словами. Он не желал в ответ тоже задеть женщину, а естественным образом совместил в вопросе размышление о ребенке-проекте и тезис о приучении к близости с иностранцем.

Но Петра не имела возможности вникнуть в его подспудное намерение. Она решила, что русский снова насмехается над ее прямотой, и считает себя умнее их, что ли? Ладно, она сумеет указать «русскому пациенту» на неуместность определенного рода шуток. Если сумел выучить язык, пусть теперь освоит правила общественного договора!

– Я этого не исключаю. Да, это возможно, если Оливер создаст условия. По крайней мере Марку и Давиду это пошло бы на пользу.

– Ну что, останешься с ним? – переспросила она мальчика, но уже другим тоном.

Давид вдруг изобразил гримасу, словно собираясь заплакать, и отвернулся. Собственно, Петра не сомневалась, что младший сын именно так отреагирует на ее интонацию. Так что Виктор все таки на время остался один.

Когда Оливер вернулся с улицы, то застал русского вялым, размякшим, отводящим взгляд. Петра дала понять, что программа оздоровления выполнена и