Граница - Виталий Леонидович Волков

Наконец, они вспомнили о Петре. «Вау, как мы заболтались!», – воскликнул Оливер, осознав себя во времени – благо, над его головой тикали часы с серым круглым циферблатом и черными огромными стрелками. Он прихлопнул ладонью по голой ляшке и двинулся вглубь купален, искать жену. Виктор последовал за ним. На сердце его вдруг стало не вполне спокойно, как во внезапном предчувствии скорого разряда молнии.

Оливер нашел семью на улице, во внешней купальне. Жена цаплей стояла в воде, с подчеркнуто доброжелательной улыбкой на губах. Мальчики, оба по правую руку от нее, тихо сидели по самую шею в воде. Оба выставили вперед нижние челюсти, как будто зачерпнули ими воды. А перед женщиной трое молодых людей, юношей, громко и нарочито гогоча, гримасничали и жестикулировали, то ли в чем-то убеждая Петру, то ли дразня ее. Появление Оливера их не смутило ни в малейшей степени.

– В чем дело? – ровным тоном поинтересовался муж.

– В чем дело? – передразнил его заводила, кучерявый паренек лет пятнадцати.

– Пожалуйста, Оливер, не надо никакого давления. Эти юноши впервые видят в бассейне женщину.

«Зенцину, зенцину, фак, фак»! – поганеньким, юродивым фальцетом взвизгнул кучерявый.

– Это нормально – в таком возрасте мальчишку с трудным детством, неблагополучным детством, интересуют зрелые женщины. А у восточных мальчиков – ранний пубертет, – словно не обращая внимания на гогот, разъяснила Петра. И, без паузы, будто продолжая с улыбкой ту же фразу, она заговорила с юношами по-английски – что-то про пользу солей и серы в этом бассейне. Виктор, наблюдавший за сценой со стороны, отметил, какая она умелая и твердая воспитательница.

– Давайте я научу вас правильно плавать, – тоже по-английски подхватил ее тон Оливер.

Но заводила смерил Дитриха-старшего таким долгим и презрительным взглядом, что Виктор, его перехвативший, усомнился, а юноша ли это? Не взрослый ли недоросток? И чем педагогичнее вели себя Дитрихи, тем сильнее укреплялось это его опасение.

А кучерявый смуглыми руками (пальцы с внутренней стороны ладоней были светлыми, словно ими мяли мел), как будто обозначил и погладил мнимые большие груди, и причмокнул так, словно он кормится грудью – этот жест он адресовал не взрослым, а Марку и Давиду.

Старший из сыновей выжидательно посмотрел на мать, потом на отца – как они ответят, как себя поведут? В школе он уже встречался с такими мальчишками, но до сих пор не знал, как ему их перестать бояться – ему было очень сложно – в общем-то, его убедила жизнь, что они – нормальные – так на них смотрят и другие школьники, и учителя – но если они нормальны, то почему он, Марк, боится их, как боится собак без ошейника? Нет, как боится собак, похожих на поросят, с розовыми глазами?

– Оливер, попробуй им еще раз объяснить, что научиться правильно плавать – интересно и полезно. А я займусь детьми, – четко выговорила Петра, не отводя взгляда от лица юноши, и прикрыла собой сыновей. Она наметила отвести их в обход клики во внутреннюю купальню.

Но заводила, распознав это намерение, плюхнулся в воду, в два гребка оказался возле Давида и плеснул ему в лицо снопом воды.

Мальчик заплакал. Клика загоготала с удвоенной силой.

– Эй, – повысил голос Оливер и погрозил пальцем, но этот жест не возымел на парней никакого действия. Тогда Оливер шагнул к вожаку. Но клика во мгновение ока дружно расширила полукруг, продемонстрировав высокую координацию при таком маневре.

– Ты накажи меня! А я фрау Меркель пожалуюсь. Она нас пригласила, она за нас в ответе! – на неожиданно сносном немецком выпалил наглец.

– Ты не умеешь плавать? Это ничего. Любого можно научить держаться на воде, и любому можно привить навык к нормальной жизни. Здесь, – Оливер обвел рукой окрест себя, – есть все возможности хорошо жить. Только не обкрадывай себя, чтобы не выглядеть глупым среди умных. Учись, паренек, и сможешь хорошо жить.

Петра осталась довольна мужем, он ее убедил. Одно мешало ей насладиться речью – сомнение, что кучерявый нахал в достаточной мере понимает по-немецки. Тот укрепил это сомнение, издав неприличный долгий звук, чем вызвал бешеную радость у клики, которая немедленно собезьянничала и звук повторила.

А Оливер был готов и к такому обороту. Он начал приводить следующий аргумент, прикрывая отход Петры. Но тут произошло непредвиденное и неприятное – еще до того, как он завершил свою фразу, кучерявого подбросило в воздух, а потом на поверхности судорожно взбрыкнули выбеленные пятки, а голова и плечи воткнулись в пену. Это Виктор коварно атаковал клику с тыла, в стиле боевого пловца под водой обойдя ее и подобравшись к заводиле. Такого от него не ждал никто.

Марк с изумлением наблюдал за тем, как во мгновение ока русский беженец перевернул, словно песочные часы, всю картину мироздания. И он немедленно простил ему нахальную манеру спорить с отцом, отменил вынесенный ему приговор и даже в душе посмел поставить Виктора в пример родителю. Другое дело, что делиться своим торжеством Марк не должен ни с папой, ни с мамой. Может быть, с Давидом, когда мелкий подрастет.

Взрослые иначе оценили перемену, произошедшую со флегматичным русским.

– Виктор, зачем так! Вытащи его скорее, так ничего не добьешься, кроме судебного иска! – как можно сдержаннее, сквозь зубы, прошептал Оливер, – тебя оштрафуют, а этот…, этот беженец вырастет, он запомнит, что учить можно только подзатыльником.

Но русский проявил упрямство, а ведь по нему не скажешь. Да, он застенчиво улыбнулся, словно во всем согласился, а сам руку запустил под воду, и там то ли ущипнул, то ли еще что-то произвел, только из пены вынырнула голова с выпученными глазами, ртом, по-рыбьи глотающим воздух, а за головой появились ладошки, – и все это со скоростью касатки понеслось к перешейку, ведущему во внутренность здания, а там исчезло. А за ним – черные головы юных сподвижников. Они исчезли без гогота, в полном молчании.

– Ну вот она, свобода, – тихо, по-русски выдохнул Виктор. Оливер его не расслышал и переспросил, но тот не стал переводить.

Помех для легкого купания больше не было, но каждый в кампании, даже Марк и Давид, понимали, что день уже не задался. Один Виктор оставался непринуждённым и даже довольным собой. Он приободрился и помолодел. Облик его выражал готовность к позитивному общению. Оливер отметил эту перемену, оценил ее и поначалу оказался готов подыграть легкому настроения, обходя