Граница - Виталий Леонидович Волков

столкнувшись с тем, сколь сильно Земля отличается от глобуса, назначат виновника, возьмутся за копье, оседлают старую кобылицу и снова на войну? Тайным третий глазом Виктор стал присматриваться к окружающим именно на этот предмет. Вот Петра – эта достойная женщина на самом деле видится вдохновительницей крестового похода. «Что-то подсказывает мне – «копье толерантности» она направит в меня. Все стало в жизни наоборот…», – про себя пошутил он.

Виктору не терпелось в воду, где можно побеседовать с Оливером. В приятеле он кстати, не видел скрытой воинственности. Хотя о политике, о беженцах он и с ним беседовать не стал бы, боже упаси. Это сейчас у немцев больная мозоль, а мир спорами не изменить. Но ведь можно поговорить отвлечённо – о природе человеческой? Существует ли некий правильный образ жизни? По сути новый мир – мир компьютера, а там в основе – двоичная логика, логика «да» или «нет». Правильное существует в виде атома, единицы, которая индивидуальна, хотя ей доступно химическое взаимодействие с другими единицами, она может отдать энергию для всеобщей электрификации – то есть с общественной пользой. И такая атомарная форма существования – это как раз жизнь как проект. Начало и конец.

Единица в случае успеха, иначе ноль. Ноль. Неправильный образ жизни. Или жизненная суть – это суть волны? А эра компьютера – тонкая пленка на поверхности поэтического океана? Жизнь как форма существования не вполне индивидуальна. Она складывается из наложения фаз – я – это и я сам, но это и бабушка из Бреста, и запах божественных драников с ее чугунной сковородки на ручке, длинной, как черенок саперной лопатки, и прадедушка из Санкт-Петербурга, в мундире инженера-железнодорожника с удивительной пуговицей, где топор перекрещен с якорем, и его пропыленная фуражка, которую отец передал тебе на десятилетие, это и дядя, насквозь прокуренный в казлаге, – он сам успел подарить тебе армейский бинокль, но на совершеннолетие… Семейный фотоальбом на чердаке. Твои собственные неосуществлённые помыслы, катящие волну к какому-то берегу. Почему-то до Германии. Волна не заканчивается, ее суть не определяется ни единицей, ни нулем, и она не начинается рождением атома. Это жизнь только с определенной вероятностью осуществления, и потому она не допускает совсем уж серьезного отношения к реальности, к «своему проекту» – потому что такая реальность – только одна из возможностей, которую взялся осуществить «вроде бы ты».

Господи, как быстро могут в праздную голову приходить всякие умности, и как мало от них бывает прока… А, с другой стороны, в этом спасение от атомов и единиц, когда нечто возникает безо всякого прока, и растет себе в праздной головушке – потому что все, от чего ожидается прямая столбовая польза, кривой дорожкой принесет и вред. Тем же беженцам субботние воды с наилучшими побуждениями еще выйдут боком.

Оливер обрадовался, когда Виктор по пути в кабины для переодевания оказался возле него, и завел разговор не о Сирии, не о битве мировой бюрократии с мировыми лево-консерваторами (сколько прежде ни пытался объяснить этот термин «русский пациент», Оливер, как ни силился, не мог его понять – ведь политик может быть либо левым, либо правым, и никак не лево-правым, даже если в России все перепутали и левых сочли правыми, и наоборот), а о физике, о науке – так он понял заход про атомы и про волны. Уши у него все еще горели, поэтому возможность отвлечённой беседы его обрадовала. И мужчины зацепились языками, задержались, пока Петра сама, не дождавшись их, вывела мальчиков в купальню.

Но радость Дитриха была преждевременной. Оливер увлекся спором с удивительным человеком, у которого в голове хранится целый архив восхитительных знаний, и который относится к ним безалаберно, как прежде к собственным зубам – Дитрих никак не хотел согласиться с той вольностью, с которой «русский пациент» обращается с фактами физического мира, с той легкостью, с которой тот рождает аналогии, проводит параллели, обходясь без фундированных аргументов. Как можно просто так качества физического мира перенести на человека? Доктор Дитрих отчасти извинял это обстоятельство предположением, что Виктор, вероятно, носитель какой-нибудь поэтической профессии. Он слышал о том, что среди русских эмигрантов больше поэтов, чем автомехаников. Однажды он поинтересовался у пациента, в чем его ремесло, а тот от ответа ушел. Может, журналист? Или писатель? Человек свободной профессии… Уж точно не инженер по машинам и механизмам. Но даже поэт, а тем более журналист должны уметь алгеброй поверять гармонию… Ну как так, образованный человек, а не понимает – если бы автомобильный мастер чинил машину, опираясь на параллель между мотором и сердцем, между кондиционером и горлом, они бы до бассейна не доехали. А добрались бы до кладбища.

Оливеру ущербность и бесполезность бесшабашного обобщения на примере с автомобилем стала особенно очевидна, и то, что она не убедила Виктора отказаться от какого-то «гармонического» отношения к практике, в конце концов вызвало в нем раздражение. А манера русского широко растягивать рот в стремлении особенно ясно артикулировать слова, будто препятствием в понимании служит его немецкое произношение? Вовсе нет. Препятствием служит упрямство в заблуждении. А при чём тут несчастные древние греки, которые, если ему верить, могли проводить точные астрономические расчеты и создавать сложные механизмы, исходя не из строгой арифметики, а из представлений о гармонии, о пропорциях и о подобии? Это уже слишком. Это абсурд, абракадабра и даже что-то небезопасное, анархистское. Помимо раздражения, Оливер ощутил логическое превосходство, превосходство своего рассудка и даже больше – своего подхода – над мыслительным аппаратом и подходом Виктора. При всём его широком кругозоре. Что за подход – символическое значение реальности? Что за заглавие? Почему он, доктор Дитрих, врач, интеллигент 21-го века, должен допускать, что истинная жизнь и ее цели соотносятся с проживаемой жизнью, как траектория мухи или пчелы, и ее проекция на стекло, на плоскость? И единственное, что остается наблюдателю – это искать в проекции закономерности – что есть занятие столь же увлекательное и, бывает, самосогласованное, сколь и пустокружное. Почему он должен соглашаться с тем, что поступательное развитие знания и науки не приближает к пониманию себя? Символ это символ, реальность это реальность. А так – опять какая-то мистика. Оливера подмывало перебить Виктора, располовинить его фразу, заменить в ДНК мысли, составленной из слов, ошибочный ген на ген верный. Но, из благородства, он как можно реже пересекал речь оппонента, удерживая себя соображением, что тому надо дать возможность высказаться. Поэтому и затянулась их беседа, внешне протекавшая благочинно и ровно. А раздражение он унял воспоминанием,