Граница - Виталий Леонидович Волков

всякую возможность вернуться к инциденту. Не то Петра. Кожа на ее лбу, вместо того, чтобы разгладиться, сложилась в глубокую борозду над носом. Эта борозда буквой «V» хищным клювом нацелилась в глаз «русского пациента». Девичья ее фамилия – Vogel, то есть птица. Не зря. Оливер хорошо знал это выражение ее лица, и всячески оттягивал момент нападения. Но и Петра не спешила. Она наметила серьезный разговор вести не в бассейне, а в автомобиле, где русскому от нее не нырнуть и не сбежать.

В машине Оливер ниже обычного склонился к рулю, как будто у него снова упало зрение. Петра села возле него вполоборота, лицом к Виктору. Так поехали.

– Я считаю, что так поступать нельзя, тем более при детях. Развитость общества измеряется его терпимостью. И по развитости человека. Если этот человек отождествляет себя с Европой и с европейской культурой. Это и есть проверка, – назидательно и твердо, но вымарав даже намек на раздражение, высказала свое мнение женщина и замолчала.

Виктору не хотелось в чем-то переубеждать Петру. Ему это представилось просто невозможным и бесперспективным, как труд Сизифа.

Он не первый год жил в Кельне и, к тому же, считал себя не глупым мужчиной. Он понимал, что проще всего – промолчать.

Нет ничего хуже, чем спорить с женщиной, убежденной в некоей своей «теории правильного». В Москве, слышал он, тоже народилась прослойка женщин свободных, эмансипированных, самостоятельных, все знающих и, главное, убежденных в том, что знают, как всем жить. Но там все-таки пока только прослойка в огромном и разнообразном московском пироге. А в Кельне – не прослойка, и не слой, а сама суть, квинтэссенция начинки пирожка. Это особый класс, завладевший собственностью на средства воспроизводства. А потом, с обычной российской женщиной спорить по уму бесполезно, потому что она – женщина, и в любой момент без зазрения совести и с осознанием полного на то «московского права» готова соскочить с логической лыжни. «Это все демагогия, – бросит она разочарованно, будучи прижатой к стене безупречными аргументами, – а ты – иезуит, а иезуитская логика до добра не доводит». И глянет в зеркальце, не стерлась ли во время спора помада. Черная помада в черном зеркальце. Так поступит даже маленькая армянка, причислившая себя к той самой прослойке. Немецкая женщина – совсем иное. Эта усердствует в логике и не даст спуска мужчине. Она развила в себе до совершенства умение подводить несогласного к категории, по отношению к которой все уже в споре предрешено – не толерантный, гомофоб, расист, левак, адепт теории заговоров, Путин-ферштеер, сексист, автократ, деспот. Оказавшись в «категории», оппонент становится не важнее назойливой мухи, которая производит жужжание, не более того. Правда, и тут возможны градации между мухами навозными, дрозофилами и прочими мельтешащими. Не толерантный еще воспитуем, а расист безнадежен…

Одним словом, лучше было бы смолчать. Но он не смолчал. Он парировал. Парировал асимметрично. Не вдаваясь в подробности отношений с армянкой, он рассказал, что есть в его окружении такой персонаж, который боится в Кельне возвращаться домой мимо синагоги – из-за вот таких мальчиков, которых Петра со временем приручит трудом и пряником. Так и сформулировал: приручит. На этом ему следовало остановиться, и сам он это осознавал, но все-таки продолжил:

– Есть нюанс, и губительный – приручающее милосердие из рук тех, кто бомбил твой дом, сначала воспринимается как компенсация ущерба, а позже – как оскорбление. Даже если милосердие идет рука в руку с любовью. И как отнесутся к любви, тоже совсем не однозначно. Любовь – не менее опасный инструмент, чем насилие. Но я поостерегся бы проводить эксперимент на себе. Я, простите, воспользовался дедовским способом – дал по попе, и разошлись без обид, поняв друг друга. Ведь не обязательно весь мир должен заговорить по-английски или по-японски. Но если Вы станете объяснять мне мораль жизни по-японски, я не пойму ни слова. Поверьте, Петра, они поняли меня, лучше чем Вас, и зло на меня затаили меньше, чем от слов Оливера.

Петра обрадовалась. Наконец-то русский вышел из укрытия. Она посчитала, что мысль русского ясна, он – откровенно за тоталитарное воспитание, за метод «по попе». Чего-то подобного она ожидала. Что поделать, коммунистическое прошлое, тоталитарное воспитание… Она глубоко набрала воздух, ровно, долго выдохнула, покачала головой и усмехнулась, всем видом показывая, что у нее на этот тезис есть свой неопровержимый антитезис. Виктор вдруг догадался, что именно он, а не парни из клики, избран в качестве объекта воспитания и интеграции. Он как объект увлекает Петру. Он увлекает ее как объект. И как объект он ей сейчас важнее беженцев.

– При чём тут японский? Япония вообще не принимает беженцев-мусульман. А мы принимаем. Это наша задача – суметь принимать так, чтобы нас тоже принимали и понимали.

– А японцы вот при чём. Американцы японцев воспитали в 1945-м, двумя бомбочками изменили сознание и на вид сделали толерантными демократами! Сработало «по попе»?

Женщина догадалась, куда клонит русский. Мол, сначала вы бомбите диктаторов, а потом появляются беженцы. Она знала, что русские в Москве, и сам их Путин, выворачивая правду наизнанку, то и дело тычет НАТО в нос бомбардировками Югославии и Ирака.

– Мы не за бомбардировки. Мы против бомбардировок. И это совсем другой вопрос, потому что мы никого не бомбим. Мы помогаем. Мы можем либо затворить двери, и тогда мы вернемся в прошлый век, либо мы терпеливо продолжим развивать себя и двигать мир вперед. Не для беженцев, а для себя. Мне хотелось бы, чтобы мои дети жили в лучшем мире. А лучший – это какой? Я уверена, и мы знаем, что это мир, в котором преобладает деятельное сочувствие, где развита терпимость и где сведено до минимума насилие. Это мир закона и справедливости. Но чтобы в таком лучшем мире жить, дети должны сами стать лучше. Но как они забудут про насилие как метод, если им о нем напоминают взрослые? Взрослые образованные люди? Вы меня понимаете?

– Ваши дети не играют в войну? Вы никогда не дарите им пистолеты? Я обожал играть в войну во дворе, но не служил в армии и никогда туда не стремился. А вот в космос очень хотел заклянуть. Не в лучший мир, а в больший мир…

Не только Петре, но и Оливеру вопрос показался нелепым и совершенно не к месту. Естественно, пистолеты никогда не дарили. Даже водяные. И при чем тут космос? Опять эти русские штучки про то, что наука и техника развивается военными? Оливер пожалел,