Девочки - Анжелика Николаевна Королёва

было серым, осунулось, щёки впали, глаза будто стали ещё больше. К ней никто не подходил, только дети, мать, жена брата и Валет. Младшего сначала не хотели брать, Надина мать не пускала, говорила «рыбенок ишо», но в последний момент Надежда решила, что врать больше не будет и «пусть парень видит жизнь».

Здесь же был местный участковый Виктор Палыч. Надя настойчиво попросила его прийти, боялась: вдруг что. Много злости слышала вослед, когда шла по деревне. Может, из-за этих же пересудов она позвала из ближайшей воинской части небольшой оркестр. Чтобы не говорили, что она поскупилась на похороны и не любила мужа.

Сейчас, когда цветы и венки окружали мужа, она совсем не могла на него смотреть. Чувство стыда, жалости и страха не проходило. Уже ничего не поделаешь, но так изводило её то, что можно было всё изменить, не пойти туда на берег, не брать ружье, не стрелять. Сколько этих «если бы» крутило душу. Почему именно ей так не везет? Почему с ней такое?

Когда закрыли гроб и начали ставить на машину, взяли и понесли как-то не так, головой вперед, что ли. Все загалдели, мол, неправильно заносят, надо ногами вперед. Заспорили, закричали, потом всё-таки начали его поворачивать прямо на руках, в воздухе, «как следоват» и чуть не уронили. Одна из соседок заорала во всё горло: «Чё делаете-то, только и успевам друг друга до кладбища донести – один за другим, мрут, а всё делят!» Тут заиграл оркестр и спорщики утихли. Гроб поставили на машину, там уже были лавки и накиданы пихтовые ветки. Процессия тронулась, ветки полетели на дорогу. Первая шла Надя с родней, чуть поодаль остальные. Дошли до своротки на Николаевку и, как повелось, пересели на машину, рядом с гробом. Кто не вошел, а народу было уйма, поехали в автобусе и в вахтовой машине, которые выделили с «энпээски».

Приехали на кладбище, уже спокойней, без ругани спустили гроб с машины, заколотили его и стали опускать в землю. Снова заиграл похоронный марш, бабы заголосили, мужики стояли, склонив головы. В какой-то момент музыканты так высоко увели мелодию, что стало особенно тоскливо на душе, и кто-то из толпы выдал: «Лёшенька, милый, как же ты, такой молодой!» И тут же до Нади долетело: «Угробила мужика, сука! Чтоб ты сдохла, тварь!» Она дернулась на крик, но мать остановила: «Пущай подавятся своей желчью, не лезь!»

Надя вспомнила сон со змеями, который снился накануне, очень похожее чувство она испытала и сейчас. «Вот они, змеи, заползали, ждут, когда бы укусить побольнее. Хорошо ещё, что у Лёшки родни нет, съели бы меня тут скопом».

Надя поискала глазами участкового, не нашла, стук земли о крышку гроба её отвлек. Она кинула свою горсть, плакала и смотрела на падающую землю, как над могилкой возвышается холмик и на него ставят железный памятник со звездой, сваренный мужиками с нефтянки наскоро, но добротно. Рядом с ней стояли те, кто ненавидел её и любил его. Она вдруг четко поняла эту разницу и то, что теперь трудно будет жить как прежде и придется ещё долго отмаливать прощение.

– Лю-юб, – успела она подать подруге знак, и та уже протягивала ей ватку с нашатырем, припасенным заранее.

– Мамочка… – Олежка встал ближе.

Дети вообще старались не задавать лишних вопросов, не беспокоить её всё это время до похорон, повзрослели. Были рядом и по-своему, тихо, переносили горе. Олежка стоял и всхлипывал.

– Ничего, сынок. – Она присела на какой-то ящик.

– Ага, конечно, так я ей и поверила. – Люська, не скрывая ненависти, хорохорилась перед собравшимися.

– Поминки в школьной столовой. Надо помянуть по-человечески, – отрезала сухо мать Нади, когда всё закончилось. Люба и Оксана стали звать всех, кто был рядом и кто уходил.

Некоторые ещё глазели, чего-то ждали, но, так ничего особенного и не увидев, пошли садиться в автобус. Надя, когда осталась с детьми и парочкой особо любопытствующих, наклонилась к могилке, поцеловала её, прошептала: «Прости меня!» – и пошла к машине, Сережа и Олежка побрели следом.

На поминки пришло немного. Все, тактично и не договариваясь, обходили тему убийства, говорили, какой молодой был Лёха, вспоминали его заслуги и свои истории, связанные с ним. Надя посидела немного, выпила со всеми рюмочку, извинилась и пошла домой, сказав, что ей нехорошо. Мальчишки и Люба собрались с ней.

– Через три дня у Лёши день рождения, вы помяните, – попросила Надя.

– Иди, иди, помянем! – убедила её мать.

Видя, как Егор тоже тяготится сидеть за общим столом, Оксана отправила его домой, к детям.

Они со свекровью остались хозяйничать.

* * *

На следующей неделе Надю вызвали в милицию. Брат предупредил, что её могут спросить о стороже, который вроде как видел тех, кто шел с берега. У Егора получилось стоять на своем, и она решила делать так же.

Допрос прошел ровно. Разве что, когда Иванейко спросил, не её ли сына видел сторож и нет ли у неё близких отношений с обвиняемым, она не готова была отвечать, но её природная хватка и смекалка победили, и Надя, не поколебавшись, заверила, что сыновья были дома, а с Дмитрием Прудиным они просто дружили.

Она опять флиртовала с капитаном. Да и Максим Василич смотрел на неё так призывно, что и стараться долго не пришлось, он сам напросился к ней в гости. После этого Надя почувствовала, что дело сойдет на тормозах, и глубоко внутри порадовалась, но вида не подала. Понимание, какой ценой далась эта радость, сделало её угрюмой. Не случись всё это, не надо было бы и радости такой. В мозгу стучало: «Ничего, это с каждым может случиться», с этим мыслями и села к Валерке в машину, не проронив ни слова до самого дома.

* * *

Через некоторое время её снова вызвали к следователю. Появились новые обстоятельства. Кто-то позвонил в милицию и рассказал, что видел, как после проводин они: Надя с мужем, Дима и Егор пошли куда-то вместе. Но она настаивала на своем – никуда ни с кем не ходила, тут же пошла домой спать, дети были дома. К тому же свидетель не захотел открыть имя и дать показания. И в милицию, проверив алиби, её больше не вызывали.

Первое время пришлось очень трудно. Самое тягостное было пройти по посёлку и ехать в рабочем автобусе. Все будто объявили ей бойкот. Если кто-то и разговаривал, то сухо или один на один, без свидетелей. Да ещё Гришка, двоюродный брат, у которого гуляли на проводинах, жена