Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

Андрюха чувствовал себя неловко с Александром Ивановичем и, суетясь, неизменно делал не то, что следовало. Алексей не раз слыхал суровые окрики Цветкова и видел беготню Шкутова около механизмов; помощник вертелся на месте, дико озираясь кругом, не зная, с чего начать, как сделать. Напиваясь пьяным, Андрюха шумел на улице, грозил Алексею, считая его виновником своих бед.

Майским вечером Алексей справился у дежурного по депо, на какое время назначена его поездка. Цветков был в пути и должен был возвратиться ночью; Алексею предстояло ехать завтра утром. Он вышел из депо, раздумывая, где бы провести вечер.

Погода стояла скверная. После солнечных весенних дней вдруг разыгралось ненастье; выпал тяжелый, мокрый снег, потом зарядил дождь. Низкие грязные облака заволокли все небо. Шумные потоки воды неслись с гор, с грохотом падая в кипящую, черную, как смола, реку. Водой захлестнуло необъятные низины напротив поселка. Громады льдов в заливе, подхваченные волнами, тяжело лезли на береговые камни и рушились с треском на землю, выставив кверху зеленоватые изломы. Пронзительный ветер мчался по улицам с сердитым свистом.

Около депо Алексей встретил Егоршина. Месяц тому назад Егоршин, выдержав испытания, был назначен временно исполняющим должность помощника машиниста. Работал он в другой бригаде; с Алексеем остался помощником Шурка Верюжский. Взамен Егоршина Алексею дали нового кочегара — Дудика, шельмеца и пройдоху, за которым неустанно нужно было поглядывать, так как Дудик, того и гляди, выкинет какой-нибудь фокус. Все машинисты отказывались брать к себе в бригаду этого кочегара; Алексей отважно взял его, надеясь перевоспитать. Дудик доставлял немало хлопот, и не раз Алексей жалел о Егоршине, славном, работящем парне.

Встрече оба обрадовались. Посыпались веселые восклицания, друзья крепко пожали руки. Егоршин был в новом драповом пальто; в прорези ворота выглядывал галстук, неумело завязанный широким слабым бантом. Алексей посмеялся над галстуком. Егоршин, ухмыляясь, сказал:

— Живу, паря, один… Денег стало девать некуда. Жалование помощника не в пример кочегарскому. Ну, этта, захожу в кооператив — одеколону, мыла пахучего, новые подтяжки купил… А костюм — по ордеру, — чай, ударник!

Алексей похлопал по плечу Егоршина.

Егоршин пошутил:

— Выучусь — машинистом на водокачку проситься буду. Тихая работа. Посиживай около котла, покуривай! Женился бы я, коровку, козу завел… Вокруг водокачки целую усадьбу развел бы, — что тебе помещик. Малина!..

— Пришлось бы ликвидировать твое хозяйство, — посмеялся Алексей, — водокачку бы забыл. Как у тебя подвигается дело на курсах?

— Десятичные дроби прошли. Простые дроби не совсем простые, — скаламбурил Егоршин. — Шут их знает: знаменателя первой дроби на числителя второй… От ограды на колокольню по лестнице бегом — раз, с колокольни вниз башкой — два!.. Крест-накрест. И получится могила. Темно!

— Деление дробей — наоборот, — заметил Алексей, — числителя первой дроби…

— Вот видишь! Никак не упомню. Никодим Малышев, — рассказывал Егоршин, — отказался учиться. «Я, — говорит, — и без этого дров с тендера накидаю. По-ударному, — говорит, — согласен работать, но чтоб голову морочить?.. Мне, — говорит, — с наукой детей не крестить… Из кочегаров, может быть, суд в чернорабочие за пробки пошлет. Тоже, — говорит, — чашку водки хватил на паровозе и отвечаю за машину.

— Он не виновен, — вставил Алексей, — Цветкову и Шкутову попадет…

— Завтра судить их будут! — сообщил Егоршин. — Пожалуй, Александру Ивановичу придется годик покидать в топку дрова, а Шкутова в кочегары сместят обязательно. А что это Гарпинченко долго не судят? — спросил он.

— Дело у них запутанное, — ответил Алексей. — Жуков жаловался: в материальной части чуть ли не двойные книги велись. Не скоро распутаешь. Вредили аккуратно, не тяп-ляп… Припаяют крепко, будь уверен…

— Хотел тебе сказать, — перебил Егоршин, — да не знаю, стоит ли?..

— А что?

— Дело-то больно щекотливое!.. Как бы не напортить… — Лицо Егоршина, обыкновенно добродушное, стало серьезным, нахмуренным.

— Кажется, между нами секретов никогда не было. Живем душа в душу. Не правда ли?..

— Вот то-то и есть! Как бы ты худо обо мне не подумал. Скажешь, сплетню развожу.

— Говори, Егоршин! К чему с подходцем? — удивился Алексей оговоркам товарища.

— Ладно, скажу, — вздохнул тот. — Видишь ли?.. — и замолчал, раздумывая: сказать или нет? Потом с отчаянием махнул рукой и выпалил:

— Не знаю, кто распустил… О тебе втихомолку говорят среди паровозников… Будто твоя жена до тебя с Сенькой Новиковым крутила…

— Э, слыхал! — остановил Алексей. Как ни хотел он казаться равнодушным, но голос его против воли дрогнул.

Алексей, скрепя сердце, с досадой ответил:

— Если бы даже было что?.. Если моя жена захочет сказать, как она жила до меня, — ладно; если нет, — я ей не судья…

— Это я и раньше от тебя слыхал, — сказал Егоршин. — Мне показалось обидно: работаешь ты на ять, парень что надо!.. Зачем народу сплетнями о тебе заниматься, порочить? Нет, зависть одолевает, нельзя ли откопать в нем что-нибудь худое?.. Вот что мне не понравилось.

— Брось и думать об этом! — перебил Алексей. — Скажи лучше свое мнение о работе бригады Цветкова. За паровоз боюсь. Пока суд да что, а машина из строя выйдет.

— Цветков хорошо работает, — ответил Егоршин вдумчиво. — Он и раньше неплохой машинист был. На Андрюху зол, Не может простить пьянку. Андрюха — плохой помощник. Под судом за пьянку, а редкий день не пьяный. Только и орет: «Пускай в кочегары переводят! Перейду на другую дорогу — через год машинистом буду». Никодим Малышев неумен вовсе, — как сыч на тендере сидит, ленив. Отлучись когда-нибудь Цветков с паровоза — остудят ребята топку, дымогарные трубы потекут. Пропадет и этот паровоз.

Алексей почти так же думал о спаренной бригаде, с той лишь разницей, что к Цветкову он был менее расположен, чем Егоршин, хваливший работу Александра Ивановича. Он не доверял супругам Цветковым: Александр Иванович старался не показывать недовольства, был любезен и вежлив, зато Любовь Михайловна была как на блюдечке со своей ненавистью к ударникам, партийным и вообще ко всему советскому. Она неизменно подчеркивала, что раньше они жили лучше, чем теперь, и проговаривалась о своих родственниках, имевших когда-то большие хозяйства в деревне и промышлявших еще торговлей, мастерскими и т. п. Когда-то у Любови Михайловны лежал на комоде пузатый альбом в кожаном переплете, и она показывала своим гостям фотографии родственников. Сейчас альбом был спрятан, чтобы выплыть снова, должно быть, в более счастливые времена.

Оставив Егоршина и уговорившись с ним встретиться в кино, Алексей решил поделиться мнением о своей спаренной бригаде с Вахоненом.

— Вот что, — ответил на это Вахонен. — Партийные звенья у нас сейчас работают не так, как надо. Они занялись больше теорией, проработкой разных решений… Это неплохо! Но это у них делается односторонне, без связи с нашей работой. — Секретарь поморщился. — Я тут проморгал! Вышло у нас — руководили перестройкой