Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

печать и передавал ключ командиру. С ним считались, его признавали как равного, — Венька забывал свои похождения у клуба, приобретал уверенность полезного для общества человека. Сейчас он думал о том времени, когда ему доверят уже не картонную, а настоящую винтовку.

3

— Мечтаешь?.. — вдруг хлопнули сзади Алексея по плечу. Он повернулся. Перед ним стоял председатель месткома Николай Иванович Фокин. Во всей фигуре председателя, в коротком широком пиджаке и в смятых, болтающихся на коленках брюках, была какая-то размашистая неряшливость.

— Как?.. — не понял фокинского восклицания Алексей.

— Что как? — засмеялся Фокин. — Мечтаешь, спрашиваю? А вот о чем — это тебе лучше знать. О всяком мечтают… Кому надо серебряных ложечек, кому чтоб по Арбату прошел Христос… А мне — любви немножечко да десятка два папирос, — продекламировал он. — Кто о чем… Вид у тебя этакий… меланхолический, — Фокин не сводил насмешливых глаз с Алексея.

Алексей передернул плечами и промолчал.

Фокин щелкнул серебряным портсигаром. Они закурили. Предместкома предложил итти в клуб на первый сеанс кино: показывали картину «Паташон — боксер». Алексей согласился.

Проходил состав порожняка; они прыгнули на подножку и через несколько минут были уже на станции.

Прошли мимо столовой, нового каменного здания, парикмахерской, мимо кооперативных лавок рядом с районным управлением дороги и свернули на площадь к клубу. Николай Иванович болтал всякую ерунду, пересыпая ее стихами, а Алексей слушал его с полным равнодушием и смотрел поверх председателя на синевшие вершины гор с не растаявшим еще снегом. По дороге он улыбнулся двум знакомым девушкам.

Фокин перехватил эти улыбки и, переставая болтать, вскинул испытующие глаза на Алексея.

— Весна действует? — спросил он насмешливо. — А женка?

— Да нет… А впрочем почему бы и не так? Тебе не все равно? — ответил Алексей. — А жена!.. Какое ей дело? Нельзя посмеяться с девчатами?..

— Конечно, твоя жена не будет ревновать. Ведь ты же ее не ревнуешь? — хихикнул Фокин.

— Что ты сказал? — удивился Алексей.

— Это так к слову, — спохватился Фокин. Николай Иванович, видимо, намекал на что-то. Уж не докатилась ли до предместкома сплетня, пущенная по поселку Любовью Михайловной в отместку за мужа? Да разве виноват Алексей, что Александр Иванович Цветков сжег на паровозе пробки! «Впрочем чорт с ней, со сплетней!» — заключил про себя Алексей.

— Эх вы, мечтатели! — с иронией произнес Фокин. — Ударник ничем не должен отвлекаться. А ведь ты лучший машинист в депо!

— Ну и что?

— Серьезности ни на грош… Прошли девчонки — и рожа расплылась… О жене твоей это я так, к слову, — повторил Фокин и насмешливо улыбнулся.

— Не понимаю, — пожал плечами Алексей. — То ты говоришь о десяточке папирос и о любви, то улыбнуться грех… — И сам с усмешкой подумал о председателе: «Такой не жди удачи у женщин»…

— Эх, — воскликнул Фокин, — надо отличать, когда говорят в шутливом тоне и когда серьезно… Давеча насчет Арбата и серебряных ложечек я пошутил… Мне вспомнились стихи, которые я однажды прочитал, купив книжонку на рынке в Ленинграде. Не то космисты, не то имажинисты… так назывался сборник… Путаница какая-то…

Алексею казалось, что Фокин сам путаник. Предместкома продолжал, повышая голос и, видимо, желая поведать машинисту о том, что занимало все его существо. Лицо его передернулось; он отчаянным жестом махнул рукой и быстро, нервным движением, закурил.

— Да и о девчонках, которым ты улыбнулся, я тоже пошутил… Сказал так просто, не придавая значения, сболтнул… Конечно, ударник ты или не ударник — улыбайся, пожалуйста, гляди веселей! В чем дело? Пролетариату не след унывать! Победитель! Хозяин! Не в этом дело… Видишь ли?..

Фокин перепрыгнул через канаву, а Алексей прошел по доскам, и они очутились в садике перед клубом.

— Надо напрячь всю волю и всю силу на дело строительства социализма, — говорил предместкома, крупно шагая своими короткими ногами. — Да так, чтобы ни один атом тела не был свободен от этой мысли. Во всей стране идет захватывающая дух стройка… У нас в Карелии, заброшенной и угнетенной царизмом стране, растет новая, крепкая республика. Как это можно не думать об этом ежедневно, ежеминутно, каждое мгновение? Как электрический ток, мысль о новом должна всегда нестись по всему телу. И чтоб не было в душе выключателя! — вскричал возбужденно Николай Иванович. — Мол, остановка, ток выключен, стой, отдых! Вот что я хотел сказать тебе, когда сказал, что нет в тебе, да и не в тебе только, а во всех нас, — он досадливо махнул рукой, точно отгонял надоедливую муху, — нет в нас серьезности, мало у нас осмысленности. Работаем по-ударному, верно! А почему, зачем, что из этого выйдет, в чем корень? — Этого вопроса не задаем себе. Понимаешь, все у нас идет стихийно, ломим в три шеи, а четкости нет, ясности нет. Наломили, наворочали по-ударному в одном месте, а в другом — кот наплакал. Чудо-богатыри! — Фокин перевел дух и опустился на скамейку в конце аллеи из молоденьких сосен.

— Туманно ты говоришь, — отозвался на длинную речь Николая Ивановича Алексей. — Мне думается наоборот: потому у нас и идет на всех участках быстрым темпом работа, что во всех уголках страны, на каждом предприятии, — он говорил не торопясь, медленно и тихо, — в каждой отрасли люди охвачены одной идеей, одной мыслью — выполнить план своей работы. И если одна отрасль отстала, — например, транспорт, — то туда направляется больше сил… По плану работаем… В каждом номере «Гудка» сказало: железные дороги должны перевозить шестьдесят тысяч вагонов в сутки. Почему это число? Подсчитано твердо, ясно. Ты не прав: вовсе не стихийно работаем, — Алексей остановился, сказанное им казалось ему большим докладом: он не умел говорить долго.

Фокин поморщился от его слов и, почти с сожалением человека, понимающего больше, чем собеседник, заметил:

— Ты правоверный, ты не отступишь от директив, которые пошлет райком, ты не задумаешься…

— Да, нет же! — с недоумением пожимал плечами Алексей, — дело обстоит гораздо проще…

Предместкома неожиданно разгорячился и начал говорить о непорядках в депо, бюрократизме в управлении, о зажиме самокритики и тому подобных вещах, предъявляя руководству самые серьезнейшие обвинения.

Алексей слушал, скучая. Фокин заметил это.

— Ты не слушаешь меня? — спросил он с упреком.

— Да нет… почему же? То, что ты говоришь, очень интересно… надо устранять непорядки! — откликнулся Алексей.

Они прошли по дорожкам, усыпанным песком, и снова сели на скамейку. Николай Иванович, держа Алексея за пуговицу форменного пиджака, начал убеждать его в необходимости решительных действий со стороны партийцев, — иначе в депо произойдет катастрофа, грозящая срывом перевозок. Алексей смотрел на кирпичный фасад клуба, еще не заштукатуренный, и с удивлением следил за мальчишкой, высунувшимся в окно второго этажа.