Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

да «Путевка в жизнь», а больше и не знаю… Хорошо бы посмотреть картину из нашей жизни, чтоб за сердце щипало: и отдохнул и уму-разуму поучился! Прощевайте, ребята! — заторопился он к выходу.

Алексей и Егоршин нос к носу встретились с Жуковым. Он был с женой. Софья Петровна, полнотелая, крепкая женщина с могучими плечами, была на полголовы выше мужа; плотный, усатый Жуков рядом с ней казался худеньким подростком.

— Каково хозяйствуешь? — важно спросил Егоршин.

— Поездить бы лучше на паровозе, — ответил Жуков. — Тогда жизнь была малина: отзвонил — и с колокольни долой! Ежели что неладно — лайся с начальством, приступай с ножом к горлу — подать рабочему то и се! Теперь ко мне сотни человек лаяться ходят.

— Не наводи панику, не заказывай дорожку рабочим в заведующие, — сказал Алексей.

— Нет, серьезно! Устаю, как никогда. Прежде на паровозе устали не знавал. Теперь с этим хозяйством… Голова трещит! После Гарпинченко беспорядок был страшный. То нет одного, то другого, ведомости спутаны, отчетность ни к чорту!.. Не раз собирался отказываться…

— Я ему сказала: как только бросишь работу — в этот же день уеду, — вставила Софья Петровна.

— Ультиматум! С женой воевать неохота да… партийный билет обязывает, — пошутил Жуков. — Служу! Пойдемте в курилку, до начала сеанса успеем.

В курилке Жуков принял лукавый вид и сообщнически наклонился к ребятам.

— В сорок четыре года, а понесла моя женка, — сказал Жуков, довольно пожевывая губами, и расправил усы. — Понесла, шут ее дери! И рада, как чорт. Вот ласкова! Говорит, теперь хоть есть за кого бороться. Старшие дети в Ленинграде учатся, им что, теперь сами за себя постоят. А маленького я, говорит, не позволю никому обидеть. Ежели, говорит, война?.. На передовую линию пойду, лишь бы маленького Жученка, — вишь, подчеркивает: моего, мол, — отстоять. У женщин решимости больше, чем у нас, — заключил Жуков. — А все-таки я ее победил, а не она меня! — воскликнул он, развеселясь.

— Как победил? — удивился Алексей.

— Молод, брат, — засмеялся Жуков. — Искони это было и будет: в каждой паре чья-нибудь сторона верх берет. Даже друзья, казалось бы, никакой придирки друг к другу не имеют, а посмотришь поглубже — который-нибудь подчиняется…

— Я еще не испытывал этого. По-моему, мужчина и женщина, сходясь жить вместе, стараются наладить между собой самые товарищеские отношения, — сказал Алексей.

— А кто во всем слушается жены? — лукаво спросил Жуков. — Кто говорит, что жена у него культурная, много знает и что он многому учится от нее? А? Кто это хвастает своей умной женкой? Кто у нее на поводу, как козленочек за капусткой, ходит? Ме-е! — и Жуков, ткнув Алексея в живот, засмеялся.

Егоршин тоже щекотал Алексея.

— Чорт вас знает! Отстаньте, — покраснел Алексей. — Ну, да, конечно, в том, чего я не знаю, я слушаюсь ее.

— Тот неумен, кто не слушается жен, а кто слушается жен, тот вовсе дурен, — вставил пословицу Егоршин. — Так говорят у нас в деревне.

— На поводку, Алешка, на поводку!.. — дразнил Жуков. — Скрутила тебя бабенка, скрутила…

Перестав смеяться, Жуков серьезно сказал:

— Алешка, слухи о твоей жене ходят…

— И ты?.. — поразился Алексей. — В третий раз сегодня слышу.

— Значит, ты знаешь?

— И как это только хочется трепать языком! — возмутился Алексей.

— Прежде говорили: муж узнает об измене жены последним, — заметил Жуков. — Но ведь мы же с тобой столько лет работали вместе… Стану я молчать, коли слышал! Дудки! Извини! Я прямо тебе и говорю, не таю.

— С Сенькой, что ли?..

— С каким Сенькой? — удивился Жуков.

— Новиковым?

— Не слыхал… Гуторовича приплетают. Говорят, как ты в поездке — так Гуторович на квартиру к тебе…

Алексей побледнел. Он ничего не имел против жизни Александры до женитьбы: она была свободна. И теперь также он не отрицал ее свободы. Но зачем же обманывать, зачем притворяться?.. Недели две тому назад Александра сказала о своей беременности… Чей же тогда ребенок? Его, Сеньки, Гуторовича?.. Стараясь улыбнуться, он ответил:

— Я верю жене. Она не будет меня обманывать. С Гуторовичем они друзья. Парень он славный, но одинокий такой… Почему бы ему и не зайти к нам?.. Даже когда меня нет…

Заметив волнение Алексея, Жуков замолчал. Егоршин с участием смотрел на Алексея, и это бесило его. Алексей еле сдерживался, чтобы не наговорить грубостей, не разругаться с друзьями. Неотступно, навязчиво сверлила в голове мысль: «Чей ребенок? Его, Сеньки, Гуторовича?.. Неужели без обмана нельзя жить?..»

Всю дорогу от станции к поселку Алексей и Егоршин шли молча. Егоршин порывался шутить, но это ему не удавалось.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Сухие дрова горели ровным пламенем, нагревая колени женщин, примостившихся у раскрытой печки. Катя Шершавина жаловалась Александре на одиночество, тоску, беспричинное беспокойство, одолевшее ею за последнее время. Александра слушала ее молча. Катя говорила:

— Вечера все более становятся белыми. Скоро вся ночь будет белой… Я боюсь. Белая ночь — это для меня ужас! Три месяца сплошного дня!.. И ночью, когда рассудок говорит, что сейчас должна быть ночь, откроешь глаза — все залито бледным светом… И кругом тишина!.. Можно с ума сойти от света. Я не знаю, как переживу лето. Даже если я буду закрывать окна, все равно я буду помнить, что за окном на долгое время кругом бело… — Ясные и скорбные глаза Кати на бледном круглом личике, обрамленном жидкими кудряшками волос, смотрели на Александру с тоскливой покорностью.

Александра, задумавшись, обвела глазами комнату Шершавиных. Ее поразила теснота: большую комнату всюду загромождали вещи; нельзя было ступить шагу, чтобы не наткнуться на что-нибудь. Большая печь-голландка стояла у входа в комнату, за ней, у стены, с горой подушек, никкелированная кровать, убранная белым покрывалом; посредине комнаты стоял массивный дубовый стол; напротив печки — гардероб; сбоку от него — высокий черный лакированный комод, и, перегораживая комнату напополам, между кроватью и обеденным столом возвышался широкий тяжелый буфет с вырезными фигурами на дверцах. В простенке между окон висел синий ковер со скачущим желтым бедуином. Развесистые, пышные оленьи рога спускались над ковром; ружье-двухстволка, рожки с порохом и черкесский кинжал, отделанный кованым серебром, крест-накрест раскинулись на ковре пониже оленьих рогов. Под ковром на полу стояла оттоманка, обтянутая бордовым вельветом. Все содержалось в безукоризненной чистоте, стоившей хозяйке больших трудов. Трудно было понять, вещи ли существуют для хозяев, или, наоборот, хозяева служат вещам, ежедневно тряся и чистя их пыльные чрева. Александре было жаль Катю.

— Все это очень мило, Катя, — сказала она, указывая на вещи. — У тебя такой завидный порядок. Ты очень много тратишь времени на уборку комнаты, у тебя по горло работы. Но ведь