Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

«Ох, баба!» — вздохнул Алексей.

— Я думаю, вы не будете разводить сплетни по этому поводу? — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Ах, я сплетница?! — возмутилась Любовь Михайловна. — Я никуда негодная женщина, а ваша жена святая? Она у вас и общественница и культурная! А я дура набитая, да еще и сплетница?..

— Я вовсе не хотел вас обидеть, — удивился Алексей неожиданной горячности Цветковой.

— Меня всякий обидеть может, я же не пошла на расчистку снега и, по-вашему, лодырь. Я не верчу хвостом, как некоторые. И мой муж не целует на кухне глупых девчонок…

— Да перестаньте вы чепуху молоть! — возвысил голос Алексей, не понимая, чего она хочет от него.

— Не приказывайте! Я еще вас не целовала! И я с Сенькой Новиковым не шлендала…

— Кто с Сенькой Новиковым шлендал?

— Это нам знать! — огрызнулась Любовь Михайловна. — Кто-нибудь другой, да не я.

Алексей махнул рукой на пустомелю.

— Поди, не раз вздыхали по ком-нибудь, кроме Александра Ивановича? — съязвил он.

Любовь Михайловна, как бешеная, налетела на Алексея. Она выставила вперед голову и вместе со слюнями цедила сквозь зубы:

— Я чистая! Не какая-нибудь сквернавка! Это ваша жена с Сенькой путалась до замужества!..

— Что?!. — угрожающе наступил Алексей.

Любовь Михайловна поспешно отошла от него на приличное расстояние.

— Все вы такие, ударники! — с ненавистью тихо сказала она.

— Ах, вот к чему, — догадался он. — Чтобы уязвить? Не мытьем, так катаньем… Еще жена рабочего! — бросил он и вышел из кухни.

Он не поверил ей, но его взволновала дикая неприязнь Цветковой ко всему новому. Любовь Михайловна выбежала в коридор и вдогонку крикнула:

— Думаете, неверно? Верно, верно! — частила она.

Алексей, оглянувшись, увидел ее красное от ярости лицо с растрепавшимися рыжими волосами. И, стиснув зубы, вошел в свою комнату.

— Что случилось? — спросила Александра, тревожно следя за ним.

Он подошел к ней. Она удивленно смотрела на него.

— Сейчас я слышал про тебя гадость… Я не верю этому, — передохнул он и рассказал слышанное от Цветковой.

Александра отстранила его.

— Если бы это и было, это вовсе не гадость… Если я любила, — сухо сказала она. — Тебе что надо? Любила ли я кого-нибудь до тебя?.. Да?.. Любила… И, я думаю, тебе до этого нет дела.

— Да, конечно, — глухо сказал Алексей.

«Она любила…» — И, вспоминая Нинку, подумал: «Я тоже могу полюбить другую».

4

В депо бригада Алексея нашла на паровозе спящего Никодима Малышева. Егоршин растормошил его.

— Нигде, нигде мне нет покоя! — заговорил пьяно Малышев. — Я ли не служу? У меня все в исправности…

— Иди, выспись дома, — посоветовал ему Верюжский.

— Что ты думаешь? Жена не протурит пьяного? Нигде мне нет покоя… — бормотал Малышев.

— Поедем с нами, — предложил Егоршин.

— Ребята, возьмите меня! — вдруг заплакал великан Малышев, и крупные обидчивые слезы полились по щекам, смачивая рыжую запущенную бороду. — Я ли не служу Цветкову верой и правдой? А он за человека меня не считает! В будке погреться не даст, все на тендер гонит.

— Вот Егоршин будет помощником, и тебя кочегаром возьмем, — сказал Алексей.

— Алеша! Думаешь, я не понимаю? Кто меня учил? Никто! Только над рыжей бородой смеются. «Никодим идет, Никодим идет!» — вскричал он. — «Ха-ха-ха. Большой Малышев!» Дураки…

— Ты, наверно, паровоз лучше Цветкова знаешь, а он тебя ни во что считает, — пошутил Верюжский.

— Я? — беспокойно крикнул Малышев. — Я, брат, пробки не сожгу. Будь я помощником, я бы паровоз любил. А тут трепачи жгут котлы, пробки плавят…

— Это кто же пробки сжег? — спросил Егоршин.

— Кто пробки сжег?.. — уклончиво ответил Малышев. — Это, брат, если вы догадливы, то смекните. Вот загадка вам! — засмеялся он.

Алексей открыл топку и, низко нагнувшись, посмотрел на свод топки.

— Нет не найдешь! — захохотал Малышев, довольный, что он знает то, чего не знает бригада. — Чистая работа! Хе-хе-хе!..

— Ты шутишь, Малышев? — серьезно спросил Алексей. Он понимал, что кочегар намекает на что-то не зря, но терялся в догадках.

Егоршин заметил беспокойство Алексея и решил выпытать тайну от Никодима.

— Говорят, когда ты ездил с Жигаевым, он тебя оставил на полчаса на паровозе, а ты пробки и расплавил? — простовато спросил он.

— Врешь! — воскликнул в негодовании Малышев. — Кто тебе сказал?

— Цветков, — нарочно назвал Егоршин.

Он попал в точку.

Малышев вскочил с места, подбежал к топке и, раскрыв ее, быстро заговорил:

— Цветков за человека меня не считает! На тендере велит сидеть. Он же говорит, я пробки расплавил?.. Он расплавил. Глядите… Взамен пробки железный прут забит. Что, чистая работа? А? Ха-ха-ха! — пьяно хохотал кочегар, когда бригада поочереди рассматривала работу Цветкова; тонкий слой накипи облегал железный прутик, заменявший пробку.

— Надо заявить Гуторовичу, можно ли на этом паровозе ехать, — сказал Алексей бригаде и пошел в ремонтную контору.

«Так вот почему злится Любовь Михайловна! Муж сообщил жене о содеянном, и она заранее хотела очернить нашу бригаду, чтобы в конце концов сказать, что и пробки расплавили мы, — вспомнил Алексей недавнюю сцену на кухне. — Ну, не придется Цветковой отыграться на моих семейных делах. Дудки!» — подумал он, хотя чувство ревности грызло его.

Бригаде дали другой паровоз.

Выехали на станцию. Прицепились к составу. Алексей впервые самостоятельно вел поезд. Рядом с ним был машинист-наставник, экзаменовавший его.

Получив отправной сигнал от кондуктора, Алексей коротко дернул рычаг свистка, потом с силой нажал на него и отпустил. Протяжным эхом звуки заколыхались в горах. Поезд тронулся.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Алексей сдал экзамен на машиниста. Взамен паровоза «Щ-36-95», у которого Цветков сжег предохранительные пробки, ему дали другой, потрепанный, требовавший капитального ремонта. Спаренным машинистом попрежнему оставался Александр Иванович Цветков; он ждал решения линейного суда по делу о сожжении пробок. Алексей боялся за судьбу машины: и без того паровоз был ненадежен, а тут еще нельзя доверять спаренной бригаде. Не раз он тайно наблюдал за работой Цветкова, когда тот, отправляясь в поездку, заправлял паровоз и отъезжал на станцию к составу. Александр Иванович, встречаясь с Алексеем, подобострастно заглядывал в глаза и, заискивая, просил указаний в уходе за паровозом, точно в должности машиниста он был новичок. Оставаясь один, он был придирчивым и требовательным машинистом; вел паровоз осторожно, готовый в любой момент к действию. Сказывались долголетняя практика и зоркий, наметанный в работе глаз. Александр Иванович никак не мог простить Андрюхе Шкутову пьянку на паровозе и ругал себя за то, что допустил потворство, которое привело к таким губительным для него последствиям: сожженный паровоз выбыл из строя на долгое время.