Элис Адамс - Бут Таркингтон

песенку, поднимаясь на второй этаж провести время в комнате отца. Тот встретил ее с горящими от возбуждения глазами: такое случается, когда к медленно выздоравливающему человеку впервые пускают гостя; щеки Адамса раскраснелись, губы подрагивали, пока он, улыбаясь, набивал трубку и разжигал ее. Девушка снова принесла вязанную крючком шаль и набросила ему на плечи, затем расположилась рядом на стуле.

– Вижу, папа, встреча с мистером Лэмом и впрямь пошла тебе на пользу. Я, конечно, подозревала, что так будет, поэтому его пригласила. Ты сейчас выглядишь почти как раньше.

Адамс громко хохотнул, выпустил облако дыма и помахал ладонью, разгоняя его.

– Прекрасно! – произнес он. – Трубка, выкуренная до ужина, показалась мне на вкус не такой, как прежде, и я подивился, не утерял ли свою любовь к табаку, но сейчас все по-другому, гораздо лучше. Спору нет, Д. А. Лэм порадовал меня! Он самый выдающийся человек в нашем городе – таких не было до него, таких не будет после. Возьми взращенных тут сенаторов да губернаторов и поставь рядом с ним, так сразу поймешь – они и мизинца его не стоят! Он велик, со всеми своими мыслями и задумками; только вспомни, он каждую неделю сюда заглядывал, чтобы осведомиться о моем здоровье, а потом вдруг поднялся наверх вроде как с визитом ко мне; разве после такого станешь считать меня нулем без палочки, как временами делает твоя мамаша?

– Пап, что за глупости! Конечно, никакой ты не ноль.

Адамс тихо хмыкнул, посасывая трубку; одобрение дочери откровенно подогрело его честолюбие.

– Сдается мне, мало кто в городе может похвастаться тем, что Д. А. Лэм проявил к ним такой интерес, – продолжил он. – Безусловно, я не льщу себе и не считаю, что это из-за каких-то моих достоинств. Он бы пришел к любому, кто прослужил у него на предприятии столько, сколько я, – срок для компании солидный; и славно, что он показывает, как это ценит.

– Да, папочка, это и правда славно.

– Еще бы, – согласился отец. – Еще бы, все так и есть. К тому же становится понятно, что́ он сам за человек такой. Ангел, а не человек, Элис. Настоящий святой! Все, кто когда-либо на него работал, его уважают, другие начальники такого уважения снискать не смогли. Вот работаешь на него и знаешь, что он тоже уважает тебя. С самого начала чувствуешь, что старик Лэм целиком и полностью доверяет тебе, и это очень вдохновляет, потому что ты ежеминутно стараешься не подвести его доверие. Заставить других так прикипеть душой к предприятию может лишь человек высоких моральных свойств; тут не в долларах с центами дело – никак не в них!

Мистер Адамс немного помолчал, а затем с возрастающим энтузиазмом вернулся к теме, и Элис не могла не нарадоваться, видя пробуждение отца к жизни: с тех пор, как слег, он ни о чем не говорил с таким чувством. Визит кумира действительно пошел на пользу, окрылив его: душевный подъем сопровождался приливом физической энергии. Ночь тоже была лучше обычного: он хорошо спал и, поздно проснувшись, объявил во всеуслышание, что «практически здоров и намерен незамедлительно отправиться в контору». Больше того, прикорнув в середине дня, он оделся и спустился в столовую к ужину, слегка опираясь на Элис, сопровождавшую его.

– Ого! Да вы с матушкой тут все вычистили да вымыли! – сказал он, когда они проходили по гостиной. – Я уже позабыл, когда дом в последний раз так блестел! – Его взгляд упал на букет гвоздик в вазе, и он восхищенно прищелкнул языком. – И цветы поставили! Так вот для чего нынче утром вы выманили у меня полтора доллара!

Он занял привычное место во главе небольшого обеденного стола и продолжил комментировать улучшения.

– Элис, надо же! – воскликнул он. – Смотрел я, смотрел, как все вычищено-вылизано, полюбовался цветами в зале… Нет, в гостиной – меня просят называть эту комнату так, если я не хочу показаться старомодным… Короче, смотрел, восхищался, а тебя-то я сразу и не рассмотрел! Ого, как ты принарядилась! По какому случаю? К чему все это: ты нарядная, цветы в зале?

– Что непонятного, папочка? Конечно, это в честь твоего появления в столовой.

– Вот оно как, – сказал он. – А мне такое почему-то в голову не пришло.

Тут Уолтер искоса поглядел на отца и хитро, со знанием дела, ухмыльнулся.

– Мне тоже! – заявил он.

Адамс шутливо приподнял брови:

– Ты, сынок, никак ревнуешь? Не нравится думать, что юная девица столько хлопотала из-за своего старика, а?

– Продолжай верить, что все ради тебя, – развеселился Уолтер. – Давай-давай. Пусть тебе будет приятно.

– Так и буду думать, – сказал Адамс. – Дня рождения сегодня ни у кого нет. Стало быть, вся красота исключительно в честь моего выхода. Неужели ты сестру не слушал?

– Ну да, так она и сказала.

– Чего же ты сейчас…

Уолтер перебил его, затянув песенку. Пел и внимательно смотрел на Элис:

В понедельник шел под ручку я с конфеткой,

Сладкой деткой.

А во вторник в дом к конфетке,

Сладкой детке,

Я приду и поце…

– Уолтер! – одернула его мать. – Где ты таким гадким песням научился?

Впрочем, недовольство было напускным, и говорила она это, посмеиваясь.

– Так-то, Элис! – продолжил Адамс. – Пытаешься обмануть старого папочку? Что, у тебя завелся новый кавалер?

– Если бы, – спокойно ответила дочь. – Нет. Все, как я и говорила: это в честь тебя.

– Опять обманывает, – заметил Уолтер. – А сама вся в ожидании. Ты после ужина внизу задержись и своими глазами увидишь.

Но Уолтер оказался плохим пророком, да и Адамс, поев, быстро поднялся к себе, никого не дожидаясь. Все равно никто не пришел.

Элис оставалась в гостиной до половины десятого и лишь потом поплелась в спальню. Мать, чуть не в слезах, встретила ее наверху и прошептала:

– Не принимай близко к сердцу, доченька.

– Чего не принимать? – спросила Элис и, презрительно улыбаясь, продолжила себе путь. – Какая совершеннейшая чепуха!

На следующий день она подре́зала стебли довольно жидкого букетика гвоздик и поменяла воду в вазе. Вечером отец, все еще пребывающий в отличном настроении, заметил, что она опять принарядилась к его второму выходу в столовую, а Уолтер вновь пропел куплет сомнительной песенки; и на сей раз шутки не достигли цели, ибо вечер получился бессобытийный.

Утром гвоздики начали жухнуть и вянуть. Элис внимательно посмотрела на них и выбросила, а за ужином ни у Уолтера, ни у отца не нашлось повода пошутить над ее платьем, которое оказалось вполне обычным. Миссис Адамс выглядела подавленной.

Закончив помогать матери убирать со стола