Дилемма Кантора - Карл Джерасси

Кантор решил ничего не говорить — ни Стаффорду, ни Крауссу. Пока молчание не прервалось, он считал себя ещё не запятнанным никаким возможным скандалом. Но молчание могло выиграть ему лишь немного времени, за которое он должен был либо проверить свою теорию, либо отказаться от неё. О том, чтобы тратить драгоценные недели на ещё одну попытку повторения эксперимента Стаффорда, не могло быть и речи: цена очередной неудачи была бы слишком высока. Но альтернатива тоже была невыносима: его теория была слишком привлекательной. Он чувствовал — «до самых моих кварков», как он любил говорить, — что его теория верна. Ещё до того, как он нашёл анонимное письмо у своих ног, Кантор задумал второй эксперимент, который мог бы обеспечить независимую проверку. Это был рискованный эксперимент, он не обеспечивал столь же прямого подтверждения теории, как эксперимент Кантора-Стаффорда, но Кантор пришёл к выводу, что теперь на карту поставлено слишком многое, и Нобелевская премия среди всего этого была не на последнем месте. Вместо того чтобы искать изменения в содержании аминокислот, особенно аргинина, Кантор теперь сосредоточился на природе РНК — матрицы его аргининсодержащего белка. С Нобелевкой впереди и угрозой отзыва статьи за спиной, он исчез в своей частной лаборатории, заботясь теперь о том, чтобы запирать её всякий раз, когда уходит, даже если только отлучается в уборную.

Внезапное отсутствие Кантора удивило и обеспокоило его коллег, в том числе Стаффорда. В прошлом большинство студентов, и, конечно же, Стаффорд, были осведомлены о том, чем профессор занимался в своей лаборатории. Он никогда не говорил этого публично, но в глубине души Стаффорд уже давно считал случайные набеги Кантора в свою частную лабораторию бесцельной тратой времени, если не откровенным дилетантизмом. В конце концов, это сам профессор научил его, что только совершенная преданность своему делу даёт реальные результаты. Но теперь каждая просьба Стаффорда о встрече с Кантором в его лаборатории встречалась невиданным ранее ответом со стороны Стефани, которая только махала молодому человеку рукой: — Извините, Джерри, но профессор Кантор работает над очень важным экспериментом, всё, что я могу сделать, это передать ему Ваше сообщение. — Стаффорд почувствовал, что прежняя снисходительность Кантора уходит. Но он пока не знал, чем Кантор её заменит.

Стаффорд вяло перелистывал страницы последнего номера «Журнала биологической химии». Селестине было очевидно, что он думает о чём-то другом. Она перегнулась через диван и взъерошила его волосы. — В чем дело, Джерри? — Во взгляде Стаффорда, брошенном на неё, смешались чувства вины и страдания, и это испугало её. Она задавала подобные вопросы в течение последних нескольких недель, но он всегда менял тему. Он был не из тех людей, которым было легко и комфортно говорить о своих чувствах. Но сегодня вечером, когда она окончательно осознала, что что-то действительно не так, в Канторе, возможно от её прикосновения, что-то переключилось.

— Селли, — начал он приглушенным голосом и остановился. На его глазах появились слезы.

— Не волнуйся, Джерри, — прошептала она, вытирая ему слезы рукой. Она подавила желание задавать вопросы. — Каждому приходится иногда плакать. Просто расскажи, когда будешь готов. — Селестина обняла его и притянула его голову к своему плечу, медленно поглаживая его волосы.

— Селли, — сказал он тихим голосом, — я должен кое в чём сознаться: у моего дедушки никогда не было сердечного приступа.

Ее рука ни на секунду не сбилась с ритма поглаживания.

— Я все время так думала, — тихо ответила она.

— Ты так и думала? — Стаффорд попытался поднять голову, но Селестина притянула его обратно к себе на плечо. — Почему?

— Это было так на тебя не похоже: то, как ты ушёл, цветы, открытка, которую ты оставил. Непохоже на те цветы, которые ты мне до этого посылал. Я никогда не забываю своего "кардинального постоянства", своего "королевского превосходства… мои благородные фланги…"

Стаффорд, казалось, не слышал.

— Почему ты ничего не сказала, когда я вернулся?

— Что можно было сказать? Спросить, почему ты соврал? Я подумала, что у тебя есть причина. Я знала, что рано или поздно ты мне скажешь. Он поднял голову, чтобы посмотреть ей в лицо. — Селли, ты нечто. — Он погладил её щеку. — Я бы вёл себя по-другому, если бы мы поменялись ролями. — К нему вернулся виноватый и несчастный вид. — Я говорил тебе, как Краусс из Гарварда — человек, которого Айси уважает больше, чем кого бы то ни было, — не смог повторить наш эксперимент? Или, по крайней мере, один из его постдоков не мог этого сделать.

— Да, но…

— Подожди, Селли. Позволь мне закончить. Это очень важно. Это, наверное, самое грандиозное событие, которое когда-либо случалось в лаборатории Айси. Я был неряшлив в своём лабораторном журнале.

— Ты слишком много работал, Джерри. За это время мы, кажется, не делали этого ни разу.

— Я знаю. — Он, казалось, не обращал внимания на её поддразнивания, на то, как она использовала его "это." — Айси был чертовски сдержан насчёт той неудачи, но я знал, что, хоть он это и не показывал, его очень беспокоило то, что именно в лаборатории Краусса возникли проблемы с моей работой. Помнишь, сколько усилий он приложил, чтобы произвести впечатление на Краусса, публикуясь в Nature, а не Science? Он даже винил себя за то, что не выбрал PNAS. — По крайней мере, тогда от нас потребовалось бы включить детали эксперимента, — сказал он. Я знал, что он имел в виду, потому что он вдалбливал это в голову всем в лаборатории: — Опишите свою экспериментальную работу достаточно подробно, чтобы каждый мог её повторить. — Это было моей обязанностью. Я боялся, что не смогу вспомнить все детали и что гарвардская группа снова потерпит неудачу. Вместо этого я струсил и уехал в Южную Каролину. Знаешь, что меня сподвигло?

— Когда ты вернулся, ты рассказал мне: телефонный звонок Кантора. Честно говоря, я очень разозлилась.

— Не надо было злиться. Вся эта история не имела к нам никакого отношения. Но это был не телефонный звонок, а то, что Айси собирался сделать: отправить ксерокопии страниц моего лабораторного журнала в Гарвард.

— И что? Подумаешь? Я бы тоже сочла, что это самое простое решение. — Нет! — Яростность его ответа поразила её. — Я же говорил тебе, мои записи были не полными, не аккуратными. Было бы очень неловко, если бы Крауссу пришлось снова позвонить для уточнения каких-то подробностей.

— Что ж, в конце концов Краусс позвонил ещё раз, — тихо сказала она.

— Именно. Невозможно передать, что я чувствовал, когда Айси позвал меня в свой кабинет. Его слова впечатались в моём мозгу: "Не волнуйтесь… пока". Я никогда не