Вечер - Кент Харуф

– Дом уже кажется пустым, верно?

– Еще как! – откликнулся Рэймонд.

– Интересно, что она сейчас делает? Как она там?

– Надеюсь, спит. Надеюсь, они с малюткой обе спят. Это было бы лучше всего.

– Да, согласен.

Гарольд пригнулся и выглянул из кухонного окна в темноту, на северную сторону, затем выпрямился.

– Что ж, я наверх, – объявил он. – Не могу придумать, чем тут еще заняться.

– Я тоже скоро поднимусь. Хочу посидеть тут чуть-чуть.

– Не усни здесь. Завтра пожалеешь.

– Знаю. Не усну. Иди первым. Я скоро.

Гарольд уже выходил из комнаты, но в дверях остановился и снова обернулся:

– Как думаешь, в ее квартире тепло? Я тут подумал. Не припомню, какая в комнатах температура.

– Мне показалось, было довольно тепло. Когда мы были внутри. Иначе мы бы заметили.

– По-твоему, было слишком жарко?

– Не думаю. Мне кажется, это мы бы тоже заметили. Если бы так было.

– Я спать. Тут чертовски тихо, вот что скажу.

– Я тоже скоро пойду, – сказал Рэймонд.

2

Автобус приехал за ними в восточную часть Холта в семь тридцать утра. Водитель ждала, повернувшись боком на сиденье, смотрела на передвижной дом[2]. Погудела разок. Затем другой, и тут дверь открылась, и в запущенный двор, заросший кострецом и краснокоренником, вышла девочка в голубом платье, прошла к автобусу, понурив голову, поднялась по металлическим ступенькам, пробралась в середину, где оставались пустые места. Другие ученики глядели, как она идет по узкому проходу, пока она не уселась, и снова принялись болтать. Тут из дома вышла ее мать, держа за руку младшего братика. Он был одет в джинсы и просторную рубашку не по росту, застегнутую до подбородка.

Когда он забрался в автобус, водитель сказала:

– Я не обязана ждать этих детей. Я должна придерживаться расписания, если вы не в курсе.

Мать отвернулась от нее, заглядывала в окна, пока не удостоверилась, что мальчик сел рядом с сестренкой.

– Я не собираюсь повторять, – продолжала водитель. – Вы мне уже надоели. Я должна забирать восемнадцать детей.

Она закрыла двери, снялась с тормозов, и автобус покатил по Детройт-стрит.

Женщина следила за ней, пока автобус не свернул за угол на Седьмую улицу, затем оглянулась, будто кто-то должен был к ней подойти и подсказать, что ответить. Но в этот утренний час на улицах никого не было, так что она вернулась в передвижной дом.

Старый и ветхий, когда-то он был ярко-бирюзового цвета, но выцвел и превратился в грязно-желтый на ярком солнце и сильном ветру. Внутри по углам в кучах валялась одежда, мусорный пакет с пустыми банками из-под газировки примостился возле холодильника. Ее муж сидел за кухонным столом, пил пепси из большого бокала со льдом. Перед ним на тарелке лежали остатки вафель, что продаются замороженными, и яичницы. Это был тучный черноволосый здоровяк в растянутых трениках. Его неохватный живот виднелся из-под красной футболки, а огромные руки свисали со спинки стула. Он сидел, откинувшись на стуле, отдыхал после завтрака. Когда жена вошла в дом, он спросил:

– Че она сделала? Ты в лице изменилась.

– Ну, она меня бесит. Она не должна так себя вести.

– Че она сказала?

– Сказала, ей надо забирать восемнадцать детей. Сказала, что не обязана ждать Ричи и Джой-Рэй.

– Я скажу тебе, че я сделаю, я позвоню директору. Она не имеет права нам ниче говорить.

– Она не имеет права мне ниче говорить, – повторила за ним женщина. – Я пожалуюсь на нее Роуз Тайлер.

В середине утра было тепло; они вышли из передвижного дома и отправились пешком в центр города. Пересекли Бостон-стрит, прошли по тротуару к заднему входу красного кирпичного здания суда на старой площади, вошли в дверь, на стекле которой черными буквами значилось: «Социальная служба округа Холт».

Внутри справа находилась приемная. Стойку закрывало широкое застекленное окно, а в самой деревянной столешнице была прорезана выемка, через которую люди передавали документы и прочие бумаги. За окном сидели две женщины с папками, сложенными на полу под их стульями, с телефонами и другими папками на столах. На стенах висели большие календари и официальные объявления от управления штата.

Муж и жена встали у окна, ждали, пока девушка-подросток перед ними напишет что-то на дешевой желтой бумаге из блокнота. Они наклонились, чтобы подсмотреть, что она карябает, но она тут же остановилась, взглянула на них обиженно и повернулась так, чтобы они не смогли ничего увидеть. Закончив, девушка наклонилась и проговорила в щель под окном:

– Можете передать эту записку миссис Сталсон!

Одна из женщин подняла голову:

– Вы ко мне обращаетесь?

– Я закончила.

Женщина медленно поднялась из-за стола, подошла к окошку, под которым девушка просунула бумажку.

– Вот ваша ручка, возьмите, – объявила девушка.

И бросила ее в щель.

– Передать что-то на словах?

– Я все написала, – ответила девушка.

– Я передам ей, когда она придет. Спасибо.

Как только девушка ушла, женщина развернула бумажку и внимательно прочитала.

Подошли супруги.

– Мы пришли к Роуз Тайлер, – сообщил муж. – У нее с нами встреча.

Женщина за окном подняла на них взгляд:

– Миссис Тайлер сейчас беседует с другим клиентом.

– У нее назначена встреча с нами на десять тридцать.

– Если хотите, можете сесть, я сообщу ей, что вы пришли.

Он посмотрел на часы на стене за стеклом.

– Наша встреча уже десять минут как идет, – возразил он.

– Я понимаю. Я скажу ей, что вы ждете.

Они оглядели женщину, будто ожидали, что она еще что-то скажет, но та ответила им спокойным взглядом.

– Скажите, что пришли Лютер и Бетти Джун Уоллесы, – сказал он.

– Я знаю, кто вы, – ответила женщина. – Сядьте, пожалуйста.

Они отошли от стойки и молча сели на стулья у стены. Рядом стояли коробки с пластиковыми игрушками, журнальный столик с книгами и открытой коробкой стертых пастельных мелков и карандашей с обломанными стержнями. Никого больше в приемной не было. Подождав, Лютер Уоллес вынул из кармана перочинный нож и принялся скрести бородавку на тыльной стороне ладони, вытирая лезвие о подошву ботинка, тяжело дыша – он начал потеть в перегретой комнате. Рядом с ним Бетти смотрела на стену напротив. Она, похоже, думала о чем-то печальном, о чем-то, что никогда на свете не смогла бы забыть, будто всегда и везде оставалась у этой мысли в плену. Она держала перед собой лаковую черную сумочку. Это была крупная женщина под сорок, с рябым лицом и жидкими каштановыми волосами, и раз в пару минут она застенчиво одергивала на коленях подол своего просторного платья.

Из двери позади них вышел старик, прохромал