Вечер - Кент Харуф

Мэри Уэллс вернулась и передала ему четыре доллара, сложенные пополам. Он не глядя убрал их в карман штанов.

– Спасибо, – поблагодарил он.

– Пожалуйста, Ди-Джей. И возьми с собой овощи.

Она передала ему пакет.

– Я, пожалуй, пойду. Дедушка проголодался.

– О себе тоже позаботься, – сказала она. – Слышишь?

Он отвернулся, обогнул дом и в предвечерний час двинулся по пустой улице. В кармане у него были деньги, а в руках пакет с зеленой фасолью и парой огурцов.

Когда он ушел, девочки пошли к краю сада проверить, съел ли он печенье, но оно все еще лежало в траве. Теперь по нему ползали красные муравьи, и муравьиная цепочка утекала в траву. Дена взяла печенье и сильно встряхнула, а потом выбросила его на улицу.

Дома он пожарил гамбургер на чугунной сковородке, поставил вариться красный картофель и зеленую фасоль, которую дала ему Мэри Уэллс, выставил на стол хлеб с маслом вместе с порезанными огурцами на тарелке. Сварил свежий кофе в кастрюльке, а когда картошка и фасоль сварились, позвал деда за стол, и они сели есть.

– Что она просит тебя делать? – спросил старик.

– Полоть. И собирать овощи.

– Она тебе платит?

– Да.

– Сколько она тебе дала?

Он вынул сложенные купюры из кармана, сосчитал их на столе.

– Четыре доллара, – ответил он.

– Много.

– Правда?

– Чересчур.

– Мне так не кажется.

– Что ж, лучше прибереги их. Может, захочешь купить себе что-то потом.

После ужина он убрал со стола, помыл посуду, поставил ее сушиться на полотенце возле раковины, а дед ушел в гостиную, включил торшер возле кресла-качалки и принялся читать газету «Вестник Холта». Мальчик сделал домашку за столом на кухне под верхним светом, а час спустя заглянул к деду, и старик сидел с закрытыми глазами, тонкие веки пересекали мелкие голубые венки, темный рот был открыт, дед тяжело дышал, и газета укрывала его колени.

– Дедушка.

Внук коснулся его руки:

– Лучше иди спать.

Дед проснулся и уставился на него.

– Пора спать.

Старик оглядел его, словно пытаясь вспомнить, кто он такой, затем сложил газету и бросил ее на пол у кресла, потом, упираясь руками в подлокотники, медленно встал и пошел в ванную, а после ушел в спальню.

Мальчик выпил на кухне еще кружку кофе, выплеснул в раковину остатки. Сполоснул кастрюльку, выключил свет и пошел в комнатку возле дедушкиной, где пару часов читал в постели. Слышал, как за стеной храпит, кашляет и бормочет старик. В десять тридцать выключил свет и уснул, утром встал рано, чтобы приготовить им завтрак, а потом ушел в школу по ту сторону от железной дороги, в новое здание в южной части Холта, а в школе охотно и умело делал все, что от него требовалось, но почти не разговаривал ни с кем весь день.

4

В полуприцепе они привезли в город годовалых волов породы блэкболди, выпустили их в переулок на погрузочную площадку за аукционным залом, и команда собрала скотину в загон. Ветеринар проверил волов и не обнаружил ни у кого ни болезней дыхания, ни рака глаз, ни бруцеллеза, ни порой встречающейся деформированной челюсти, которую скорее ожидаешь у скота постарше, так что инспектор пропустил их без вопросов. После братьям выдали расписку, в которой говорилось, что волы принадлежат им и сколько их, и Макфероны вернулись домой, молча поужинали на кухне и легли спать, а наутро, еще затемно, встали и принялись за работу.

И вот в полдень они сидели за квадратным столом в тесной грязной забегаловке при аукционном зале, заказывали ланч. Официантка вышла с блокнотом и встала перед ними, потная, краснолицая.

– Что закажете сегодня?

– Ты, похоже, совершенно измотана, – заметил Гарольд.

– Я тут с шести утра. Как же иначе?

– Ну, ты себя так угробишь. Лучше расслабься.

– И когда же мне расслабляться?

– Не знаю, – признался Гарольд. – В том-то и дело. У вас есть особое меню?

– Все особое. Чего бы тебе хотелось?

– Ну, – проговорил он, – мне бы хотелось благородной свинины. Устал я от этих волов блэкболди, теперь неделю говядину в рот не возьму.

– У нас есть свиная отбивная, есть бекон, если хочешь. Можем сделать тебе сэндвич со свининой.

– Принеси мне отбивную. И пюре с коричневой подливой и с чем там оно идет. И черный кофе. И какой-нибудь тыквенный пирог, если есть.

Она быстро записала все в блокнот и подняла голову.

– Рэймонд, а ты что будешь?

– Звучит все неплохо, – сказал он. – Принеси мне то же, что и Гарольду. А другой пирог у вас есть?

– Есть яблочный, черничный, карамельный, лимонный.

Она оглянулась в сторону прилавка:

– Думаю, есть одно шоколадное безе.

– Черничный, – выбрал Рэймонд. – Но не спеши. Некуда торопиться.

– Вот бы хозяин нанял еще одну официантку, – сказала она. – Всего-то и надо. Думаешь, Уорд когда-нибудь это сделает?

– Не предвижу такого.

– Не на моем веку, – согласилась она и направилась в сторону кухни, по пути сказав что-то двум посетителям за другим столиком.

Она вернулась, едва удерживая на подносе две кружки кофе и миски салата для каждого, тарелку с белым хлебом и маслом, поставила все на стол и снова ушла. Братья Макфероны взяли вилки и принялись есть. В это время подошел Боб Шрамм.

– Тут кто-то сидит? – спросил он.

– Ты, – ответил Гарольд. – Усаживайся.

Шрамм отодвинул стул, сел, снял черную шляпу, положил ее на пустой стул, засунул пальцы в уши и отладил громкость в своих слуховых аппаратах, затем пригладил волосы на затылке. Оглядел переполненный зал.

– Ну, я тут узнал, что старина Джон Торрес помер.

– Когда это? – спросил Гарольд.

– Прошлой ночью. В больнице. Рак, похоже. Вы ведь его знали?

– Да.

– Он был тот еще живчик, старина Джон.

Шрамм посмотрел, как они едят.

– Сколько ему было, лет восемьдесят пять, – продолжил он, – когда я видел его в последний раз, его так скрючило, что подбородок был почти на уровне пряжки ремня, и я спросил его: «Как поживаешь, Джон?» – а он ответил:

«О, совсем неплохо для старого пердуна». «Хорошо, – сказал я, – хотя бы еще пердишь», а он ответил: «Да, но мне трудно колоть тополиные дрова, они мягкие в сердцевине, как губка, невозможно расколоть. Бьешь колуном, и он входит в них, как в известняк». Ну вы поняли, о чем я, – проговорил Шрамм. – Старина Джон все еще пытался нарубить дров, в своем-то возрасте.

– Похоже на него.

Гарольд потянулся за хлебом, намазал маслом и сложил ломтик, откусил крупный полумесяц от середины.

– Ну, он выкуривал по две пачки «Лаки Страйк» каждый день, – заметил Боб Шрамм, – и за всю свою жизнь