Ерунда - Наталья Александровна Веселова

и горе: сколько примеров того, как заброшенный муж и сам бросал жену, слишком углубленную в любимую работу или научную карьеру! Асеньке не во что будет особенно углубляться, кроме собственной семьи, а стало быть, шансов на удачный брак у нее куда больше, чем у любого кандидата наук. Но этот жених ее, Борик… С кем угодно могла представить себе Лидия счастье дочери – но только не с этим бритоголовым качком – «пальцы веером». Хотя Ася и говорила матери, что Борик – бизнесмен, оттого имеет такие большие деньги, но с каждым днем Лидии становилось все понятнее, что дочь собралась замуж за обыкновенного бандита, по которому тюрьма плачет, и который непременно там скоро окажется, если его не подстрелят раньше свои же. Она деятельно препятствовала этому нелепому браку до сегодняшнего дня, но сейчас, когда за Асей захлопнулась дверь, вдруг зло подумала: «А и выходи за кого хочешь! Сама потом локти кусать будешь! Дура!».

В коридоре послышался щелчок замка, скрип двери, и раздалось дочкино неизменное «Вау!» – значит, явился с работы некормленый муж и отец. Асино короткое восклицание заставило Лидию пропустить один болевой толчок. Эта американская мода выражать таким образом восхищение или удивление, была подхвачена обоими детьми, заменив тысячу лет имевшееся в русском языке на такие случаи простое и понятное «О!». По мнению Лидии, звук «Вау!» пристало производить лишь разъяренному коту, а в устах человека надрывное междометие звучало, по меньшей мере, непристойно.

Дверь в спальню открылась, и муж Петя, всей своей большой фигурой выражая недоумение и растерянность, протопал в ботинках по паласу к постели. Конечно, ковер же не он пылесосит, почему бы и не натоптать?

– Привет. Аська говорит – ты ногу повредила? Как тебя угораздило?

– Никак, – созналась Лидия. – Я вообще не уверена, что я ее повредила. Просто болит и болит, с ночи еще. Таблетки не помогают. Я думала, пройдет, а не проходит. И спать не могу.

– Покажи, где болит, – безоговорочно велел супруг.

Лидия покорно высунула ногу из-под одеяла:

– Прямо под косточкой, снаружи, там, где мякоть…

Деловито, будто играя на сцене хирурга, Петя помял и потискал больное место:

– Так болит? А так? – и постановил: – Ерунда.

– Ерунда или нет – а болит! Прямо, как зуб дергает! – пожаловалась Лидия.

– Ерунда, – повторил Петя. – Пройдет. Ты так и намерена валяться?

– Да не из-за этого я валяюсь! – попыталась втемяшить Лидия. – А потому, что я и так мало сплю, а сегодня часа три только спала! У меня аж голова кружится!

– Ладно, тогда спи, – разрешил он и сменил тему: – А Стас где? Опять шляется? Дождемся когда-нибудь…

– Он опять к Людке своей помчался! – доложила из-за двери старшая сестра. – Она только позвонила, и он сразу, как собачка, за дверь…

– Та-ак, – протянул муж. – Теперь раньше часа не заявится, – и оборотился к жене: – Воспитала сыночка, нечего сказать!

– Оставьте вы все меня в покое! – со слезами выкрикнула Лидия, отворачиваясь к стене.

Она долго слушала, как на кухне перебранивались муж с дочкой, потом раздался громкий треск и звон: разбили тарелку или даже что-то покрупнее. Лидия впервые застонала: дочка – неумеха, что с нее взять! Но Петя-то – взрослый мужик, месяц, как сорок пять исполнилось! А при полном холодильнике, кастрюле с борщом на плите и котлетах в духовке – голодом помрет, если не подать на стол! У него тоже мама домохозяйка и обо всем заботилась. Поэтому взгляды на семейную жизнь у Лидии с мужем изначально совпали: муж – глава семьи и добытчик; жена – на хозяйстве, и оно должно быть образцовым. Но ведь она-то не домохозяйка! Она работает! И семью кормит тоже, можно сказать, она. Потому что о деньгах, доставляемых мужем, и говорить смешно: слезы, вот как это называется! Преподает в техническом вузе дисциплину с непроизносимым названием, защитил кандидатскую, теперь девятый год вымучивает докторскую. Нет, Лидия далека от тех кумушек, которые сказали бы: «идиотская дисциплина», «никому не нужная докторская». Она знает, что все это очень нужно и важно и для общества, и для страны, но вот только пока общество и страна осознают, что им это нужно, ее муж успеет выйти на пенсию. Или даже умереть. А пока – жить приходится. Вчетвером. И этих четверых содержит почти полностью Лидия. Вся зарплата уходит целиком на семью, на свои нужды она тратит самый минимум, чтоб уж совсем бомжихой не выглядеть… Да она не против – долг он и есть долг. Мужа сама выбирала, детей рожать тоже никто не заставлял. Но ведь и предел должен быть какой-то! Почему, придя с работы, муж ложится отдыхать, чувствуя за собой это неотъемлемое право, а она вьется, как птица над гнездом – присесть некогда! А стоит на один день выйти из строя, как кругом – полная беспомощность, даже тарелки бьются… Потом они их горой в раковину свалят – дожидаться маминого выздоровления… Кроме того, у мужа есть женщина. Или женщины, кто знает. Потому что если здоровый сорокапятилетний мужчина снисходит до жены не чаще раза в три месяца, то это может означать только одно: он все, что ему нужно, получает на стороне…

– Терпи и делай вид, что ничего не замечаешь, – наставляла мама. – Потому что если только заговоришь об этом – в два счета семьи как не бывало. Храни семью, храни… Увлечения его пройдут, а семья останется.

И вот уже двадцать лет, как Лидия хранит. И, кажется, удается на славу: никаких скандалов, все тихо, прилично, все ночуют дома, дети при деле. Детей она никогда не запускала, думала не только о том, чтобы были сыты-одеты-обуты, обо всем позаботилась: чтоб и музыкальная школа, и репетитор по английскому, и теннис, а для Стасика – карате, хоть за себя постоять сможет… А толку чуть, прости, Господи…

Лидия в десятый раз перевернулась в постели, укладывая дергающую болью ногу. Ра-аз… раз-два-три… Ра-аз… Она только начинала проваливаться в сон, как с последнего рубежа яви ее выдергивал этот назойливый, как будильник, счет…

Когда Асеньке было пять лет, она однажды потерялась. Ее выпускали с подружкой Аленкой во дворик, на скамеечку под окнами – играть в куклы. Очень было удобно: мамы, каждая в своей квартире, заняты делом, а дочки под контролем. Только однажды Лидия выглянула – а зеленая