Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

Неаполь. Воздух постепенно становился все прохладнее и прохладнее, так что среди горожан, измученных страданиями и неизбывным страхом, наконец поползли обнадеживающие слухи о том, что холера начала отступать. Жизнь возвращалась в привычное русло – дела, развлечения, весь этот головокружительный светский вальс, который будто и не прерывался. Я прибыл в город достаточно рано, так что мне с запасом хватило времени на кое-какие предварительные приготовления. Сняв самые роскошные апартаменты в лучшей гостинице, ошеломив весь ее персонал масштабами своего богатства и (как мне удалось намекнуть) значимости в обществе, я как бы между делом обронил в разговоре с управляющим, что собираюсь обзавестись экипажем и лошадьми, что мне нужен первоклассный камердинер и еще несколько мелочей в том же роде, и добавил, что готов положиться на его добрые советы и рекомендации. Думаю, излишне и говорить: после этого он превратился в моего раба. Ни одного монарха в истории не принимали с таким почтением! Официанты расталкивали друг друга локтями, спеша услужить, а слухи о королевском богатстве, щедрости и расточительных расходах нового постояльца уже летели из уст в уста. Именно этого я и добивался.

Но вот настал вечер моего первого дня в Неаполе. Я, мнимый граф Чезаре Олива, предмет всеобщей зависти и подобострастия, сделал первый шаг к мести. Вечер выдался изумительным – даже по меркам здешнего благословенного края. С моря дул приятный освежающий ветерок, небо переливалось чистыми опалово-перламутровыми оттенками, а по нему плыли нежные, невесомые облака – розовые и бледно-лиловые, будто лепестки, облетевшие с невидимых цветущих высот. Воды залива едва заметно рябились от ветра, закручиваясь в маленькие темно-синие волны, окаймленные легкими барашками пены. Отужинав, я отправился в одно хорошо известное кафе города – когда-то, когда меня знали под именем Фабио Романи, это было мое любимое заведение. Гвидо Феррари тоже постоянно туда наведывался, и я предчувствовал, что должен застать его там. Великолепные залы, сверкающие позолотой и мрамором, были полны людьми. К тому же по случаю исключительно приятной вечерней прохлады сотни столиков были расставлены по всей улице; посетители сидели веселыми компаниями, наслаждались мороженым, потягивали вино или кофе и поздравляли друг друга с новостями о постепенном отступлении мора, бушевавшего в городе.

Я украдкой окинул взглядом толпу. Да, ошибки быть не могло: мой бывший друг, а нынешний враг и предатель, непринужденно сидел, удобно откинувшись на спинку одного стула и положив ноги на другой, курил и время от времени просматривал колонки парижской «Фигаро».

Он был весь в черном; этот лицемерный траур так подходил к его мягкому оттенку лица и так изысканно подчеркивал благородные черты, вызывавшие невольное восхищение. На мизинце изящной руки, время от времени поднимавшейся, чтобы поправить сигару, вспыхивал миллионами искр алмаз исключительной величины и блеска – даже на расстоянии, даже в неверном вечернем свете я не мог не узнать в нем мою личную собственность!

Любопытно… Подарок любовницы, синьор? Или память о «дорогом усопшем друге», которого вы лишились? Некоторое время я прикидывал так и эдак, наблюдая за ним с едкой усмешкой, затем, овладев собой, словно бы нехотя направился в его сторону. Соседний столик оказался свободен – я пододвинул ближайший незанятый стул и уселся. Он мельком глянул на меня поверх газеты и, оставшись совершенно безразличным (седовласый мужчина в дымчатых очках вряд ли мог заинтересовать этого светского щеголя), немедленно возобновил чтение «Фигаро». Я постучал тростью по столику, подзывая официанта, и заказал себе чашечку кофе. Потом закурил сигару и, подражая непринужденной позе Феррари, с наслаждением затянулся. Что-то в моей манере держаться все-таки привлекло его внимание. Негодяй отложил газету и вгляделся в меня уже пристальнее – теперь уже с ноткой определенного беспокойства. «Ca commence, mon ami!»[18] – пронеслось у меня в голове. Я слегка отвернулся, сделав вид, будто целиком поглощен живописным видом залива. Тут принесли мой кофе. Я расплатился с официантом и сверх того отсыпал ему незаурядно щедрые чаевые. Тот, естественно, расплылся в услужливой улыбке и принялся начищать мой столик с особым рвением, после чего собрал с других столов бесхозные газеты, с иллюстрациями и без, и любезно водрузил всю стопку возле моего правого локтя. Я обратился к парню нарочито хрипловатым голосом, тщательно придерживаясь усвоенной манеры:

– Кстати говоря, я полагаю, ты хорошо знаешь Неаполь?

– О, si, синьор!

– Ebbene, тогда не подскажешь ли, где мне найти дом графа Фабио Романи, здешнего богатого дворянина?

О, это был блестящий выстрел, точно в яблочко! Даже наблюдая за Гвидо вполглаза, я отлично заметил, как он вздрогнул, будто ужаленный, и чего ему стоило вновь напустить на себя прежнюю невозмутимость. Казалось, он весь обратился в слух. Официант же в ответ на мой вопрос пожал плечами, одновременно воздев руки и возведя глаза к небу с видом самой благочестивой скорби.

– Ah, gran Dio! E morto![19]

– Умер! – воскликнул я, притворно пораженный. – Такой молодой? Не может быть!

– Эх, что поделать, синьор? Его забрала la pesta[20], тут ничто бы не помогло. Ей все равно, молод человек или стар, она не щадит ни богатых, ни бедных.

Я закрыл лицо ладонью, притворяясь, будто не могу справиться с потрясением. Затем поднял на парня взгляд, исполненный мастерски разыгранной печали:

– Увы, опоздал! Я был близким другом его отца. Много лет не бывал здесь – мечтал повидать юного Романи, которого в последний раз видел еще ребенком. Остались ли у него какие-нибудь родные? Он… был женат?

Официант, стоявший тут же со скорбным видом, подходящим (как он полагал) к моему душевному состоянию, немедленно оживился и ответил с готовностью:

– О да, синьор! Графиня Романи живет там, вверху, на вилле; впрочем, насколько я понимаю, после кончины супруга она никого у себя больше не принимает. Красавица, молода – чистый ангел. Есть еще маленькое дитя.

Нетерпеливый жест Феррари заставил меня повернуть голову – точнее, дымчатые очки – в его сторону. Он наклонился вперед и, приподняв шляпу с так хорошо памятной мне изысканной учтивостью, вежливо промолвил:

– Простите, синьор, что вмешиваюсь! Я близко знал покойного, молодого графа Романи – пожалуй, ближе всех в Неаполе. Буду безмерно счастлив предоставить вам любые необходимые сведения, какие вам будет угодно.

О, эта нежная музыка его голоса, знакомая до дрожи, – она растрогала мое сердце и пронзила его, словно припев знакомой песни, что полюбилась на заре юности. На миг я даже лишился дара речи – до такой степени гнев и горечь сковали горло. К счастью, это был всего лишь мимолетный порыв. Я медленно приподнял шляпу в