Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

деловую хватку и с готовностью предложил очень выгодные условия для хранения доверенных ему средств, включая и пресловутый мешочек с драгоценностями. Некоторые камни, изумительные по своему размеру и блеску, вызвали у него неподдельный восторг. Заметив это, я чуть ли не силой вручил ему в знак признательности отличный изумруд и два крупных бриллианта, настаивая на том, чтобы он заказал достойную оправу нужных размеров и сделал дорогое кольцо для личного пользования. Смущенный столь неожиданной щедростью клиента банкир поначалу отнекивался, но мало-помалу естественное желание обладать редкими камнями взяло верх, и он любезно согласился принять подарок, осыпая меня благодарностями. Со своей стороны, я тоже не остался внакладе: ценная взятка вызвала в его душе такое расположение к моей персоне, что этот прожженный делец то ли запамятовал, то ли счел излишним запрашивать какие бы то ни было рекомендации – а в моем теперешнем положении было бы крайне затруднительно, если вообще возможно, таковые ему предоставить. Разобравшись с этим делом, я задумался над следующей задачей: мне следовало изменить облик и поведение до такой степени, чтобы ничто уже не напоминало о покойном Фабио Романи – ни внешний вид, ни голос, ни привычки. В дополнение к привычным усам, поседевшим после той ночи в склепе заодно с шевелюрой, я отпустил столь же белую бороду. Но тут, будто бы в насмешку над этими очевидными признаками старости, черты моего лица вновь начали обретать вид пышущего здоровья и молодости. Глаза, всегда большие и темные, опять заискрились прежним дерзким блеском. Этот взгляд, как мне показалось, мог вызвать знакомые ощущения у тех, кто знал меня в прошлом, еще до моей так называемой смерти, и породить ненужные подозрения. О да, глаза-предатели продолжали напоминать о том, что должно быть навеки забыто и похоронено. Что же мне противопоставить их неуместному красноречию? Долго ломать над этим голову не пришлось. Нет ничего проще, чем притвориться слабовидящим человеком, ослепленным жарой и блеском южного солнца. Нужно всего лишь обзавестись дымчатыми очками. Как только эта идея пришла мне на ум, я поспешил воплотить ее в жизнь и потом, уединившись, без лишних свидетелей примерил обновку перед зеркалом. Полученный результат меня полностью удовлетворил: вкупе с поседевшими волосами и бородой очки идеально довершили мою маскировку. Теперь я напоминал достаточно бодрого мужчину лет пятидесяти пяти, еще не знакомого с телесными немощами, за исключением разве что слегка подпортившегося зрения.

Следующим, что предстояло мне в себе изменить, был голос. Он у меня от природы необычайно мягкий, темп речи – быстрый, но при этом очень четкое произношение. К тому же у меня вошло в привычку, как и у почти каждого итальянца, сопровождать свои слова выразительной жестикуляцией. Я приступил к нескончаемым тренировкам, словно актер, готовящийся исполнить на сцене серьезную роль. Я отрабатывал грубоватый акцент, учился цедить слова с холодной взвешенностью, сквозь которую иногда прорезался едкий сарказм, при этом тщательно избегая совершать малейшие движения рук или головы во время разговора. Стоит ли говорить, какое чудовищное количество времени и усилий пришлось потратить, чтобы добиться поставленной цели! Эталоном для подражания я избрал одного англичанина средних лет, остановившегося в той же гостинице. Вот уж кто ни на мгновение не позволял себе расслабиться, чья чопорная невозмутимость не ведала исключений. Это был человек-айсберг – респектабельный от головы до пят, державшийся с той благопристойной суровостью, которую обычно напускают на себя сыны Британии, пребывая в чужих краях. Я усердно копировал его манеры вплоть до мелочей: поджимал губы с тем же неуступчивым видом, ходил всегда только с прямой спиной, точно солдат на плацу, взирая на окружающие пейзажи с тем же надменным презрением. Я понял, что наконец добился успеха, когда случайно подслушал, как официант шепнул своему товарищу:

– Смотри, настоящий белый медведь!

После этого я предпринял еще один важный шаг, послав учтивое письмо редактору главной газеты, выходящей в Неаполе, которую, как я знал, обязательно получат и прочитают на вилле Романи – и, приложив для верности полсотни франков, попросил его тиснуть в ближайшем номере объявление, состоящее буквально из одного абзаца. Текст был сформулирован примерно следующим образом:

«Как нам стало известно, синьор граф Чезаре Олива, благородный дворянин, долгие годы проживавший за пределами своей родины, возвращается в самое ближайшее время в Италию, обладая практически баснословным состоянием, и намерен обосноваться в Неаполе. Можно не сомневаться, что здешние светские львы и львицы готовы с энтузиазмом приветствовать столь выдающееся пополнение в блестящих кругах влиятельных слоев общества».

Редактор исполнил просьбу в точности – напечатал все, не изменив ни единого слова, даже прислал мне номер с публикацией и миллионом самых искренних уверений в своем почтении, хотя и скромно умолчал о судьбе пятидесяти франков. Впрочем, я более чем уверен, что парень был рад прикарманить их для личного пользования. Пошли я ему вдвое большую сумму, и он, пожалуй, не постеснялся бы провозгласить меня переодетым императором или падишахом. Эти газетчики вечно корчат из себя честных малых – возможно, в Англии так оно и есть, но в Италии большинство из них, скажем прямо, пойдут за деньги на что угодно. Бедняги! Кто может их за это винить, учитывая, какую скудную мзду они получают, работая с пером и чернилами! Если уж говорить начистоту, подозреваю, что в Англии не так много найдется редакторов, готовых принять от автора взятку – разве что очень крупную и деликатно предложенную. В Лондоне, к примеру, отыщется от силы одно-два издания, которые не прочь опубликовать статью посредственного стиля и содержания… ну, допустим, за тысячу фунтов стерлингов.

Шел предпоследний день моего пребывания в Палермо; я сидел, удобно откинувшись в кресле возле окна в курительной комнате гостиницы и праздно разглядывая мерцающие воды залива. Было почти восемь часов вечера, и, хотя угасающий закат еще самым живописным образом окрашивал небосвод, но с моря уже задувал свежий бриз, предвещая приближение холодной ночи. Характер, который я усвоил, а именно образ несколько резкого и циничного человека, который много успел повидать на своем веку и окончательно разочаровался в жизни, благодаря постоянной ежечасной практике стал для меня почти что второй натурой – сказать по совести, теперь уже мне было бы нелегко вернуться к той легкомысленной беззаботности, какая отличала меня в недавнем прошлом. Я так искусно вжился в грубость, что стал по-настоящему грубым; мне предстояло играть главную роль в драме, и я досконально ее зазубрил. Я сидел у окна, спокойно попыхивая сигарой и не думая ни о чем определенном: как только мой план был проработан до