Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

сердце дрогнуло. Тронутый до глубины души, я молча протянул руку, и сицилиец пожал ее – почтительно, участливо и дружелюбно. «А все же он ободрал тебя без стеснения!» – воскликнете вы. Пусть так! Но и за двадцать таких переплат этот человек не полез бы в мои дела без спроса. Скажете, вам не понять, как уживаются подобные противоречия в душе итальянца? Что правда, то правда: вам не понять. Меркантильный северянин уж наверное поступил бы иначе – постарался бы выжать из меня как можно больше посредством разных презренных и мелких уловок, а затем со спокойной совестью направился бы в ближайший полицейский участок, чтобы описать мою внешность и поведение – дескать, подозрительный тип, обратите внимание. В этом случае мне светили бы новые расходы, разочарования и неприятности. Но капитан с редким тактом, присущим южанам, перевел разговор на табак, которым оба мы в данный момент наслаждались.

– Хорош, а? – спросил он.

– Превосходен! – поддакнул я. И правда, табак оказался отменным.

Капитан усмехнулся с довольным видом, блеснув зубами.

– Первосортное качество! Ведь это подарок от человека, который во всем предпочитает лучшие марки. Ах, Dio! Какой изысканный джентльмен мог бы получиться из Кармело Нери!

Последние слова заставили меня еле заметно вздрогнуть от неожиданности. Причудливым образом судьба вот уже во второй раз связала меня с этим знаменитым разбойником. Ведь я не просто курил его табак, но и был обязан ему всем своим нынешним состоянием, взятым из награбленных сокровищ, спрятанных в фамильном склепе Романи!

– Вы его знаете? – поинтересовался я со сдержанным любопытством.

– Знаю ли? Как самого себя. Сейчас сочту… Да, ровно два месяца назад, день в день, он курил со мной рядом на этой же палубе. Сейчас расскажу, как все было: я стоял на рейде в Гаэте, и тут появился он, заявив, что жандармы у него на хвосте. Денег сулил столько, сколько я за всю жизнь и не видывал; только бы немедленно переправиться на моем бриге в Термини, откуда он бы добрался до своего логова в Монтемаджоре. С ним еще Тереза была; а я-то один-одинешенек – вся команда на берегу. Говорит: «Перевези нас в Термини – не пожалеешь, озолочу. Откажешься – перережу глотку». Ха-ха-ха! Смешно! Я рассмеялся ему в лицо. Придвинул Терезе стул, угостил ее сладкими персиками. Сказал: «Ну зачем угрозы, Кармело? Ты меня не убьешь, я тебя не выдам. Ты вор, да еще прескверный – могу поклясться всеми святыми! Но, как по мне, ты ничем не хуже трактирщика – по крайней мере, когда не размахиваешь ножом». (Верно же я говорю, синьор? Зайдешь в гостиницу – и уже не выйдешь на волю без выкупа!) Прямо так ему и сказал. А потом возьми да и заяви напрямую: «Не надо мне, – говорю, – твоих гор золотых. Заплати за проезд по совести, и разойдемся друзьями. Я это ради Терезы делаю». Он так и опешил. Осклабился своей черной усмешкой – не разберешь, то ли поблагодарить хочет, то ли зарезать. Глянул на Терезу. Та вскочила, аж персики по палубе раскатились. Схватила мои ладони своими ручками, а в голубых-то глазах вот такие слезы сверкают! «Хороший вы человек! – говорит. – Наверно, какая-то женщина очень сильно вас любит!» Прямо так и сказала, и главное – в точку. Хвала Пресвятой Деве!

И его темные глаза обратились к небу с благоговейным выражением благодарности. Я посмотрел на него, и что-то вроде ревнивого голода сжало мое сердце. Вот еще один дурень, поддавшийся самообману; наивный простак, упивающийся пустыми мечтами, бедный простофиля, который поверил в искренность женщины!

– Счастливый вы человек, – промолвил я с вымученной улыбкой. – Вам, как и вашему кораблю, ярко светит путеводная звезда – эта женщина, которая любит вас, любит верно и преданно… Так ведь?

Он ответил мне прямо и просто, слегка приподняв свою шапочку.

– Да, синьор, это моя мать.

Я был глубоко тронут его наивным и неожиданным ответом – гораздо глубже, чем хотел показать. Горькое сожаление шевельнулось в моей душе: почему, о, почему моя собственная мать оставила этот мир так рано! Отчего я никогда не знал той священной радости, которая, казалось, исходила от всей фигуры этого простого сицилийца, искрилась в его глазах? Отчего мне на роду написано вечное одиночество, черное проклятие женской лжи, повергшее меня в прах и пепел безысходного отчаяния! Должно быть, что-то в выражении моего лица выдало мои мысли, потому что капитан мягко спросил:

– У синьора нет матери?

– Она умерла, когда я был еще совсем ребенком, – коротко отозвался я.

Сицилиец тихонько пыхтел сигарой в молчании; но и молча он всей душой сострадал мне. Чтобы избавить его от этого замешательства, я спросил:

– Вы говорили о Терезе. Кто такая Тереза?

– Хороший вопрос, синьор! Кто она – это никому не известно. Говорят лишь одно: она любит Кармело Нери. Уж такая воздушная, такая деликатная, словно пена на гребне волны. А этот Кармело… Вы встречали Кармело, синьор?

Я помотал головой.

– Ebbene! Огромный, злющий, косматый, как черный зубастый волчара из дикого леса. Ну а Тереза… Видели вы когда-нибудь ночью легкое облачко, проплывающее по небу мимо луны, все испещренное бледно-золотистыми искорками? Это и есть образ нашей Терезы. Она маленькая и хрупкая, словно дитя; кудряшки у нее мелко вьются, кроткие глаза так и молят о чем-то, а слабые белые ручки, кажется, не в силах переломить и веточку. И все же она может делать с Кармело что пожелает, ведь она – его слабое место, причем единственное.

– Интересно, верна ли она ему, – пробормотал я вполголоса, больше для самого себя.

Но капитан расслышал мои слова, и, казалось, они привели его в изумление.

– Верна ему? Ах, боже мой! Синьор ее просто не знает. Был в шайке Кармело один лихой красавчик, головорез, каких еще поискать на свете, – совсем лишился ума от Терезы и таскался за ней по пятам, будто пес побитый. Однажды он застал ее одинешеньку, попытался обнять – так малышка вырвала нож у него из-за пояса, накинулась, точно фурия, и ударила! Нет, не убила, конечно: Кармело добил его позже, своей рукой. Подумать только, такая крошечная – а внутри сидит сущий дьявол! Сама хвастается, что ни один мужчина, кроме Кармело, никогда не касался даже локона у нее на виске. О да, тут истинная беззаветная верность, как это ни прискорбно.

– А вы что же, предпочтете, чтобы она стала изменщицей? – спросил я.

– Ну нет, если женщина изменяет – ее остается только прикончить; а все-таки жаль, что Тереза полюбила Кармело. Это такой человек!.. Однажды он