Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

вечера окрепло во мне с новой силой. План сложился в моей голове до мельчайших подробностей, оставалось лишь одно – приступить к его исполнению. Никем не замеченный, я снова прокрался к склепу, прихватив с собой небольшой фонарь, молоток и крепкие гвозди. Кладбище встретило меня тишиной. Из осторожности я окинул взглядом пустынные аллеи: ни любопытных посетителей, ни не вовремя пришедших скорбящих. Спустившись в потайной лаз, я очутился среди мрачных сводов, где еще недавно пережил столько ужасных терзаний, которые ныне казались пустячными в сравнении с новой душевной пыткой. Я прямиком направился к гробу с припрятанным кладом, присвоил все туго свернутые бумажные деньги и рассовал их по внутренним карманам и за подкладкой. Теперь моя бренная оболочка буквально стоила многие тысячи франков. С помощью принесенных с собой инструментов я так ловко заколотил гвоздями пробоины в огромной сокровищнице, что с виду нельзя было и заподозрить чье-либо вмешательство. Работать пришлось поспешно, не теряя ни единой лишней минуты. Я намеревался покинуть Неаполь на пару недель, а то и больше – причем отплыть предстояло сегодня же. Перед тем как уйти, я взглянул на разбитый гроб, в котором меня сюда принесли. Может быть, стоит и его привести в порядок, заделать разломы так, словно мое тело осталось внутри? Нет, лучше брошу его как есть – грубо вскрытым, это куда более соответствует моим целям. Покончив со всеми намеченными делами, я выбрался наружу, с особой тщательностью замаскировал потайной разбойничий вход и поспешил к причалу. Расспросив матросов, околачивавшихся там, я узнал, что небольшой каботажный бриг вот-вот отправится в Палермо. Палермо так Палермо; меня этот вариант устраивал не хуже и не лучше любого другого. Я разыскал капитана судна. Смуглолицый, с глазами, искрящимися озорством, тот обнажил сверкающие белые зубы в самой что ни на есть обворожительной улыбке, когда я выразил желание отправиться с ним в плавание, и немедленно согласился взять меня на борт за сумму, которая показалась мне чрезвычайно умеренной, но, как я впоследствии обнаружил, чуть ли не втрое превышала его законную стоимость. Впрочем, этот красавчик обвел меня вокруг пальца с таким изяществом и с такой изысканнейшей учтивостью, что мне и в голову не пришло, будто я остался внакладе. Знаете, люди часто говорят о «простой и прямолинейной честности» англичан, и, возможно, в этом есть определенная доля правды. Но лично я предпочту, чтобы меня облапошил веселый малый, не скупой на любезное слово и подбадривающие взгляды; все лучше, нежели уплатить настоящую цену «простому прямолинейному» грубияну, который даже «Доброе утро!» процедит сквозь зубы, точно сделает одолжение.

Мы снялись с якоря около девяти. Утро сияло ясной свежестью – для Неаполя даже почти прохладой. Вода, плескавшаяся о борт, оживленно журчала и лепетала без умолку, словно спешила поведать нам обо всех чудесах, которых навидалась между восходом и заходом солнца: рассказать о кораллах и змеящихся водорослях, что прячутся в синих глубинах, о юрких сверкающих рыбках, мельтешащих серебристыми стайками среди волн, о хрупких раковинах, в которых прятались еще более хрупкие обитатели, причудливые маленькие создания – прекрасные, словно кружево самой тонкой работы, они выглядывали из розово-белых створок своих прозрачных жилищ и с любопытством всматривались в мерцание вечно подвижной сине-зеленой стихии – так же, как мы с вами порой любуемся необъятным куполом неба в россыпи великолепных звезд. О каких только славных, приятных вещах не болтало море – даже, представьте себе, о женщинах и женской любви. Неумолчные воды радостно, без утайки рассказывали о том, сколько нежных изящных тел они приняли в свои холодные цепкие объятия; о красавицах, полувоздушных и деликатных, точно сильфиды из поэтических грез, чьи совершенные формы волны яростно швыряли и перекатывали среди камней, а потом безо всякой жалости отдавали на корм подводным чудовищам.

Праздно сидя на палубе брига и глядя вниз, в прозрачную синь Средиземного моря, ослепительно-синего, точно расплавленные сапфиры, я воображал, будто вижу сквозь толщу воды ее, мою Далилу, мою предательницу: тело распростерто на золотом песке, роскошные волосы развеваются вокруг него, словно желтые водоросли, а губы, смеявшиеся еще вчера, теперь же неспособные даже чуть-чуть шевельнуться, посинели от пронизывающих поцелуев прибоя. А что, такой она мне нравилась куда больше, чем в объятиях любовника прошлой ночью. Глубоко погруженный в упоительные мечты, я даже вздрогнул от неожиданности, когда кто-то тронул меня за плечо. Я очнулся и поднял глаза – рядом стоял капитан, улыбался и протягивал мне сигару. Кубинскую, ароматную.

– Желаете закурить, синьор? – почтительно спросил он.

Я машинально принял подарок, однако тут же резко спросил:

– А с чего это вдруг «синьор»? Я ныряльщик, искатель кораллов.

Маленький человечек пожал плечами и уважительно поклонился, но в глазах его по-прежнему плясали веселые искорки, а на смуглых щеках появились ямочки.

– О, конечно! Как будет угодно синьору, ma[8]… – Он выразительно умолк и закончил свою речь еще одним многозначительным поклоном.

Пристально посмотрев на капитана, я с некоторой суровостью осведомился:

– Что это значит?

С той птичьей легкостью и стремительностью, которые в целом были присущи его манере держаться, сицилиец согнулся и провел черным от загара пальцем по моему запястью.

– Scusa, vi prego![9] Только это не руки ныряльщика за кораллами.

Я уставился на свои руки. Действительно, слишком гладкие, слишком изящные – они выдавали меня с головой. Веселому маленькому капитану, единственному изо всех, с кем мне довелось столкнуться в последнее время, хватило сообразительности заметить несоответствие между ними и грубой одеждой, которую я носил. На мгновение меня охватила досада, но потом я взял себя в руки, зажег сигару, затянулся и, посмотрев ему прямо в лицо, невозмутимо бросил:

– Ebbene![10] И что же с того, дружище?

Он примирительно развел руками.

– Нет-нет, ничего! Я просто хочу сказать, что синьор может быть совершенно спокоен. Мой язык на замке. Болтаю только о том, что касается лично меня. У синьора должны быть свои причины поступать как ему угодно – я в этом не сомневаюсь. Синьор познал много страданий – достаточно один раз увидеть его лицо, чтобы это понять. О, Dio![11] Вся наша жизнь состоит из горестей: во-первых, любовь. – Он принялся считать, загибая пальцы. – Потом еще месть, раздоры, утрата денег… Все гонит человека по свету в любую погоду и непогоду, срывая с места. Да-да! Уж мне ли не знать. Синьор доверил мне и моему кораблю свою жизнь, и я смею заверить его в своей полной преданности.

Он приподнял свою красную шапочку с таким обаятельным чистосердечием, что мое угрюмое