Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

в висках глухим набатом. Да, я чудовищно переменился – осунувшийся, иссохший, чужой самому себе. Никто не узнал бы во мне прежнего графа Романи. И тут меня будто ножом ударило: в голове родился план мести – дерзкий, чудовищный, небывалый. Я подорвался с места, словно ужаленный, и начал расхаживать взад-вперед, не находя себе места, ощущая, как мрачный огонь заливает самые потаенные уголки угрюмой души. Откуда пришел этот замысел? Кто его нашептал: дерзкий бес или суровый ангел возмездия? Я еще смутно задавался этим вопросом – а сам уже выстраивал в голове детали, пытаясь заранее предусмотреть каждую мелочь или препятствие. Оцепенение отчаяния понемногу отпускало меня – чувства ожили и выстроились, как воины с обнаженными клинками. Долой любовь, долой милосердие и прощение! Тьфу! Что мне до слабостей этого мира? Мне дела нет до того, что Христос, истекая кровью, простил врагов на кресте – он никогда не вверял себя женщине! Сила и решимость понемногу возвращались. Пусть матросы и оборванцы-старьевщики, поддавшись бессмысленной ярости, топят обиду в чужой крови или губят сами себя – мне ли пятнать благородный фамильный герб заурядным грубым злодейством? О нет, графу Романи следует мстить хладнокровно, обдуманно – без суеты, без этой плебейской злости и нетерпения, безо всякого риска. Мерно шагая туда-сюда, я обдумывал каждую подробность тяжелой драмы, где мне предстояло исполнить главную роль – от подъема до падения черного занавеса. Туман в голове рассеялся; дышать стало легче, волнение исподволь улеглось. Одна только мысль о грядущем отмщении подняла мой дух, утолила жар кипящей крови. Теперь я был чрезвычайно спокоен и собран. Прошлое уже не терзало – стоит ли горевать о любви, которой не было? Подумать только, эти двое даже не дожидались моей мнимой смерти! Не прошло и трех месяцев после свадьбы, как я уже был обманут. Три долгих года тянулась эта порочная связь – а я, слепой мечтатель, ни о чем не подозревал. Теперь-то я мог оценить масштаб их предательства. Меня оскорбили, унизили, осмеяли. Чувство справедливости, разум и самоуважение требовали покарать ничтожных лжецов, причем жестоко и бесповоротно. Нежность к жене угасла – я вырвал ее из сердца, как занозу из раны, и отшвырнул с отвращением, словно ту гадину из склепа, что присосалась тогда к моей шее. Сердечная многолетняя дружба с Гвидо Феррари умерла на корню, а вместо нее появилась даже не ненависть – нет, одно непомерное, безжалостное презрение. Впрочем, я сурово презирал и себя самого – за то, что так неразумно, так радостно стремился «домой», наивный Ромео, исполненный пылких надежд. Глупца, подобного мне, еще надо поискать. Лишь идиоты с такой же бездумной готовностью прыгают в пропасть с вершины горы! Но вот я очнулся – иллюзии рухнули, чары рассеялись. Я готов отомстить за себя – и сделаю это безотлагательно. Таким образом, мрачно размышляя в течение часа, а то и более, я четко наметил путь к своей цели. После чего, чтобы закрепить решение, достал распятие – то самое, что монах Чиприано опустил со мной в гроб – прижал к губам, воздел к небу и поклялся святыней: не дрогнуть, не отступить, не знать покоя, пока месть не свершится во всей полноте. Звезды, немые свидетели моего обета, взирали на меня с высоты своих поднебесных тронов. Соловьи отчего-то замолкли, будто прислушивались. Ветер тоскливо вздохнул и разметал под ногами благоухающий жасминовый «снег». Так, подумалось мне, опадают последние листья моей прежней жизни, полной светлых чувств и радостных грез. Пусть же сгинут они навеки! Отныне дни мои – не цветы в праздничной гирлянде, а звенья холодной и нерушимой стальной цепи. Однажды она опутает два лживых сердца, не оставив им ни надежды, ни выхода, ни просвета в их черной тюрьме. Так должно быть – и будет сделано. Твердым размеренным шагом направился я к маленькой калитке, открыл ее и вышел на пыльную дорогу. Лязг железа заставил меня оглянуться: сторож виллы Романи – мой бывший слуга! – запирал на ночь главные ворота. Я прислушался к скрипу засовов, щелчку повернутого в замке ключа. Вспомнил: ворота были на запоре, когда я появился со стороны Неаполя. Зачем же их открывали? Чтобы выпустить гостя? Точно! Я ухмыльнулся: о, как дальновидна моя жена! Все-то она продумала: синьор Феррари должен покинуть виллу через парадный вход и в сопровождении сторожа – чинно и благородно, не нарушая законов пристойности, как полагается. Приличия прежде всего! Да, но ведь это значит, что Гвидо покинул Нину пару минут назад? Я неспешно спустился по склону холма и вскоре нагнал его. Предатель шел прогулочным шагом, покуривая, покачивая жасминовой веточкой – о, я прекрасно знал, из чьих рук он принял этот подарок! Когда мы поравнялись, Гвидо рассеянно посмотрел на меня. Лунный свет ясно обрисовал его красивое лицо. Но что ему до какого-то рыбака? Взгляд скользнул мимо, не задержавшись и на мгновение. Меня охватило безумное желание броситься, вцепиться в глотку, извалять его тело в дорожной пыли, оплевать, растоптать ногами… Но я подавил в зародыше этот рискованный злобный порыв. Меня ждала игра поинтереснее – по сравнению с ней вульгарная рукопашная схватка показалась бы детской забавой. О нет, месть должна медленно вызревать под зноем неугасимого гнева, как плод на солнце, пока сама по себе не свалится на траву. Преждевременно сорванная торопливой рукой, она будет кислить и горчить, а разве это удовлетворит мой изысканный вкус? Итак, я не стал мешать моему любезному другу, утешителю моей милой жены, и дальше беззаботно прогуливаться походкой влюбленного мечтателя, упиваясь приятными грезами в свое полное удовольствие. Я отвернулся от предателя и проследовал мимо. Добравшись до города, я нашел ночлег в одной из обычных гостиниц, предназначенных для людей моего предполагаемого ремесла и, как ни удивительно это признавать, тут же забылся крепким здоровым сном без видений, точно набегавшийся за день ребенок на теплой груди своей няньки. Недавняя болезнь, усталость, печали, пережитые страхи – все это навалилось разом и усмирило рассудок, погрузив его в сладкую тишину. Впрочем, сильнее любых успокоительных капель подействовало осознание того, что у меня приготовлен изумительный план возмездия – возможно, самый ужасный из всех, когда-либо созданных человеком (по крайней мере, насколько я знал). «Это же так не по-христиански!» – скажете вы? Повторю еще раз: Иисус не любил ни единой женщины! Иначе оставил бы нам на этот счет какой-нибудь специальный справедливый закон.

Глава 9

На следующее утро я поднялся на рассвете и ощутил, что решение вчерашнего