Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

неожиданно умолкали, словно испуганные тенями тяжелых переплетающихся ветвей, сквозь которые пробивался лунный свет, отбрасывая на землю причудливые, фантастические узоры. Облачко крохотных lucciole[4] вырвалось из лавровых зарослей, искрясь подобно самоцветам из королевской короны. Воздух пьянил ароматом апельсиновых цветов и белого жасмина. Я ускорил шаг. Радость нарастала с каждым мгновением. Я был полон сладостного предвкушения и страстного желания как можно скорее заключить мою дорогую Нину в объятия, ловить бесконечно нежные взоры ее прекрасных сияющих глаз и горячо пожать руку Гвидо. Стелла, конечно же, к этому часу давно уже спит у себя в постельке – но я решил обязательно разбудить ее, поцеловать моего херувимчика, погладить любимые золотые кудряшки. Я чувствовал, что без этого счастье мое не будет полным. Стоп, погодите!.. Что такое? Я замер, будто наткнувшись на невидимую преграду, и весь обратился в слух. Что там за звук – не раскат ли счастливого, безмятежного смеха? Дрожь пробрала меня с головы до пят. Это был смех моей жены – я хорошо знал его серебристый перезвон! На сердце похолодело, и я остановился в нерешительности. Разве может она смеяться вот так, будучи совершенно уверена, что я лежу мертвый, что мы навсегда потеряны друг для друга? Внезапно среди деревьев мелькнуло белое платье; повинуясь порыву, я бесшумно отступил в сторону и скрылся за плотной завесой листвы, сквозь которую мог видеть все, оставаясь незамеченным. Тишину еще раз прорезал радостный звонкий смех, расколовший мне голову, точно удар меча. Она счастлива и беззаботна, гуляет при лунном свете с легким сердцем, тогда как я… я ожидал найти ее затворницей в нашей спальне либо на коленях перед матерью всех скорбящих в часовне, в пылких молениях за упокой моей грешной души, прерываемых потоками слез! Да, именно этого я ждал – мы, мужчины, такие глупцы, когда любим! Вдруг меня осенила ужасная мысль. Не лишилась ли Нина рассудка? Неужели потрясение и горе от моей столь неожиданной смерти повредили ее хрупкий разум? И вот она бродит, бедняжка, словно Офелия, сама не ведая что творит, а ее веселье – лишь призрачная игра помутившегося сознания? Весь передернувшись, я с осторожностью раздвинул ветви своего укрытия и тревожно вгляделся. Две фигуры медленно приближались – моя жена и мой друг, Гвидо Феррари. Что ж, это меня как раз не смущало. Гвидо мне ближе родного брата, кому же другому и надлежало теперь утешать скорбящую? Но… стойте-ка! Правильно ли я понял? Она просто оперлась на его руку, ища поддержки, или… Глухой стон, больше похожий на вопль, вырвался из груди. О, лучше бы я умер! Лучше бы никогда не разламывал гроб, где покоился в мире! Что значила смерть, ужасы склепа, все прочие муки перед этим новым терзанием? Даже сейчас воспоминание жжет мне душу неугасимым пламенем, а пальцы судорожно сжимаются в кулаки! Не знаю, как удалось обуздать пробудившуюся во мне ярость, заставить себя замереть безмолвно в укрытии, но я это сделал. Досмотрел эту жалкую комедию до конца. Молча наблюдал за своими предателями! Видел, как те, кому я доверял больше всех на свете, втаптывают в грязь мою честь – и не подал вида. Эти двое, моя жена и Гвидо Феррари, подошли так близко к моему укрытию, что я различал каждый жест и слышал каждое слово. Они остановились в трех шагах от меня – его рука обвила ее стан, ее рука непринужденно обнимала его за шею, а голова покоилась на его плече. На ней было белое платье без единого украшения, если не считать алой розы – красной, как кровь. Ее держала у самого сердца брошь с бриллиантами, сверкавшая в лунном свете. В безумии я подумал: вместо розы должна быть кровь, вместо броши – стальное лезвие кинжала! Но оружия при мне не было, поэтому я лишь смотрел на нее, затаив дыхание. Нина была прекрасна, невыразимо прекрасна! Ни тени горя на юном лице: глаза все те же, томные и нежные, губы полуоткрыты в по-детски сладкой улыбке, полной наивного доверия. Она заговорила – о боже! – и знакомый околдовывающий голос заставил мое сердце бешено колотиться, а разум помутиться.

– Глупенький Гвидо! – жеманно поддразнила она. – Интересно, что было бы, умри Фабио не так… своевременно?

Я жадно ждал ответа. Гвидо легко рассмеялся.

– Да ничего бы он не узнал. Ты слишком умна для этого, piccinina[5]! Кроме того, бедолагу спасло тщеславие: он был настолько высокого мнения о себе, что никогда не поверил бы, что ты можешь увлечься другим мужчиной.

В ответ моя жена – безупречный алмаз чистоты, истинная жемчужина среди женщин! – вздохнула с некоторым беспокойством.

– Хорошо, что он мертв! – прошептала она. – Но, Гвидо, дорогой, ты ужасно неосторожен. Теперь тебе нельзя приходить так часто – пойдут сплетни! И траур мне носить еще не менее полугода… да мало ли хлопот!

Его пальцы скользнули по драгоценному ожерелью на ее шее. Он наклонился и впился губами в место под центральной подвеской.

Еще! Еще, милостивый государь! Даже не думайте смущаться, наслаждайтесь на здоровье! Целуйте эту белую кожу – она теперь общее достояние! Лишний десяток поцелуев погоды не сделает! Так я язвил про себя, сжимаясь в кустах; между тем кровь с тигриной яростью стучала в висках, будто сотня молотов.

– А знаешь, душенька, – ответил Гвидо, – мне почти жаль, что Фабио умер! Покуда жил – прикрывал нас отлично. Сам того не зная, стал этаким строгим дядькой, охраняющим нашу с тобой репутацию. Лучше его никто не справился бы!

Ветви над моей головой заскрипели, зашелестели. Жена вздрогнула и тревожно оглянулась.

– Тише! – нервно проговорила она. – Его только вчера схоронили… Рассказывают же люди о привидениях. Да еще эта аллея… Его любимое место прогулок. Зря мы сюда пришли. И потом… – В ее дрогнувшем голосе послышалось едва уловимое сожаление. – Он все же отец моего ребенка. Не забывай.

– Черт возьми! – Гвидо вспыхнул. – Да я только об этом и думаю! Каждый его поцелуй, украденный с твоих губ, мне как нож в сердце!

Я слушал и не верил своим ушам. Вот оно, новое понимание супружества! Оказывается, мужья теперь считаются ворами – они «крадут» поцелуи, тогда как одни любовники честны в своих объятиях! О, мой ближайший друг, драгоценнее кровного брата, в эту минуту твоя жизнь висела на волоске! Разгляди ты мое бледное лицо среди листьев, ощути хоть на миг мой гнев, разрывающий грудь, – ты сам не дал бы за нее и гроша!

– Зачем ты за него вышла? – спросил он после паузы,