На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

глади ровными белоснежными стволами. На смену солнцу выкатился холодный фарфоровый лунный шар. Пологая волна, бегущая от носа катера в стороны, сгибая белые стволы и зеленые ивовые пострелы, создавала непрерывность весенней цветомузыки, заворожив Тэранго, погрузив его в состояние романтической задумчивости, так редко посещающей его. О чем думал Тэранго? Он и сам бы не ответил на этот вопрос, как и многие на его месте. Ему вдруг показалось, что в воде отражается лицо Акулины. Вот оно качается в непрерывно бегущей волне, приковывая его взор, ее глаза смотрят спокойно, выражая покорность и надежду. Тэранго, очнувшись, тряхнул головой, будто пытался смахнуть наваждение. В волнах покачивалась полная луна. Сгустилась вечерняя синь вокруг, берега расплылись, растаяли не то в тумане, не то в нависшей серости наступавшей летней ночи. Неслышно подошел Сансан.

— Красота, — тихо, чтобы не нарушить вечернюю идиллию, сказал капитан.

— Да, — ответил Тэранго, — видишь, луна на ниточке качается. Скоро ниточка оборвется, и луна провалится в нижний мир светить тем, кто ушел от нас туда, куда солнце не заходит. Там царство луны… Вот так и душа человека висит на тонкой ниточке, и никто не знает, когда она оборвется…

— Глупости все это, — безапелляционно произнес Сансан.

— Тебе сколько лет? — спросил строго Тэранго.

— Двадцать шесть, — ответил растерянно Сансан, не понимая, к чему это старик спрашивает его о возрасте.

— Для тебя сейчас все умностями должно быть, однако. Молод еще для глупостей, — сердито произнес Тэранго.

Он достал кисет, расшитый руками Акулины, и стал набивать трубку табаком. Сансан не мог видеть в темноте, как погладил, перебирая пальцами, бисерный узор на табакерке Тэранго. Только тяжелый вздох достался его уху.

— Я не хотел тебя обидеть, — извиняюще произнес Сансан. — Ну ладно, я в гальюн, а то Зинаида скоро взбрыкнется.

— Она, что ли, за рулем?

— Она… А кто еще? — Сансан скрылся в темноте.

Шуршал по водной чешуе катер, плыла фарфоровая луна впереди по курсу. Катер плавно, почти незаметно, поворачивал то влево, то вправо, от этого и луна качалась в изогнутой воде то с одного борта, то с другого.

— Кстати, Зинаида Николаевна ужин приготовила…

Сансан, обхватывая свое худое тело руками-плетьми и ежась от холода, бежал со стороны кормы. Тормознул возле Тэранго:

— Какая ниточка? Там уже полгода наш луноход бороздит лунную пыль, а ты о ниточке.

— Не бороздит уже. Там лунная ночь наступила, он и остановился. Может, когда день наступит, зарядится батарея от солнца, он снова будет бороздить. Ты думаешь, я газет не читаю?

— Да я ничего не думаю… Раз за очками едешь, значит, читаешь… Но рассуждаешь как-то странно, — сказал Сансан, удивленно посмотрев на Тэранго.

— Ничего странного тут нет. Беги, беги в каюту, а то совсем замерзнешь, — улыбнувшись, подтолкнул Тэранго капитана. — А я маленько подышу свежим воздухом. Там у тебя в кабине шибко солярой тащит.

И погрузился он в думу тягучую и долгую — до самого края земли, до самого океана Северного. До чумов своих мысль улетела, будто каждому в лицо заглянул — и детям, и внукам, будто с каждым словом перемолвился, будто внуков рукой огладил, даже слеза, задрожав в глазах, помяла гладкое отражение в воде, тряхнул белый медведь головой, и шевельнулся белый лоскут на его лбу. В его чуме женщина сидит, варево в котле помешивает, тихо песню поет, да таким голосом задушевным и проникновенным, что прямо глаза мокнут. Слов песни не понять, но как же она ложится на сердце его, истосковавшееся по дому, по тундре, оленям, детям, внукам… Со спины будто жена, но вот обернулась — Акулина… Что-то уже забытое шевельнулось в груди, напружинилось тело, встряхнул головой Тэранго, пытаясь освободиться от наваждения, протер глаза — а луны уже нет. Оборвалась ниточка…

Ударил в нос солярный дух, окутало лицо теплом. Тэранго с силой прихлопнул непослушную дверку, повернул ручку на запор.

— Проходи в каюту, я уже перекусил, даже сто граммов принял, но больше мне нельзя — за рулем, а вам с Зинаидой Николаевной никто не указ.

Сансан крепко держал в руках штурвал. Глубокий рубец на правом плече у капитана от самого локтя, уходящий под короткий рукав футболки, приковал взгляд Тэранго. Капитан перехватил его вопросительный взгляд.

— Это, — заволновался Сансан, с трудом подбирая слова, — медведь меня поломал. — Он каким-то неосознанным движением поднял рукав.

Тэранго молча осмотрел изуродованную руку.

— Еще в детстве. Ну, мне тогда уже четырнадцать исполнилось, — тут Сансан улыбнулся. — Мы со старшим братом на охоту похаживали, он-то старше меня на четыре года, уже совершеннолетним был. Мы тогда на Сахалине жили. Родитель мне одностволку старую вручил. На, говорит, учись, потом что-нибудь получше изварганим. А мне-то что? Лишь бы стреляла. Ствол у нее — что изнутри, что снаружи — зарос ржавчиной так, что просто жуть. Но осечек не давала. Другого ружья мне тогда еще никто не доверял. Как-то по осени пошли с братом на рябчиков. В распадок ручья спустились, а там место глухое, кустарником прибрежным поросшее, черемухой. По склону березняк кривой порос, а выше редкие сосны — как раз место рябчиное. Свищу в свисток, выманиваю рябчиков, какой-то даже отозвался. Я и увлекся — высвищу песню рябчиную, примолкну. Ушами-то стригу по сторонам. На треск я поначалу внимания не обратил — брат, думаю, ломится. А тут выскакивает медведь, весь какой-то взбудораженный. Как глянул ему в раззявленную пасть, так ноги и подкосились. Ружье все же вскинул, даже на курок с перепугу нажал, но, куда заряд улетел, не знаю. Медведь меня и заломал. Брат услышал, что я ору, подбежал и в упор завалил мохнатого. А меня, истекающего кровью, выволок на дорогу, там уже и в поселок доставили, в больницу. Если б не доктор, то я бы не выжил. Мало того, что он меня всего заштопал, так он еще свою кровь мне отдал — группа у нас сошлась. Потом, когда я уже оклемался, мне медсестра рассказала.

Сансан задрал футболку, оголив костлявую спину со следами страшных медвежьих объятий.

— Да-а-а, крепко тебя потрепал мохнатый старик. Меня вот боги уберегли…

— Мне рассказал Захар про твои приключения… Ладно, иди, Тэранго, ужинать. Зинаида заждалась. Она уже ходила за тобой на палубу, не стала тревожить, думу твою перебивать. Это с виду она такая суровая, а так-то она женщина деликатная и даже добрая.

В каюте стоял крепкий запах вкусной еды, сменивший удушливый солярный дух капитанской рубки. У самой двери шаяла маленькая самосваренная печка-буржуйка, отдавая скупо тепло в железное нутро этой речной посудины. На печке стоял чайник,