Последний выключает свет - Сергей Калинин

— Время, — Гурвиц словно не заметил вопроса. — Как оно летит. — Он закашлялся, сделав затяжку. — Давно не курил. Отвык. Первая всегда так, потом ничего. Втягиваешься.

— Оно надо? Втягиваться? — Руслан с непониманием поглядывал на неожиданного собеседника.

— Вкус дыма нравится этот. Иногда, аж до боли хочу. Как вкус молодости. Тогда безбашенный, взрослеть хотелось быстрее. А сейчас….

— Что сейчас? Бобик сдох?

— Время прошло. Все прошло, и нет ничего. Когда один, когда после тебя ничего, когда вернулся, откуда ушел и… Как ты там сказал? Да. Сдох бобик. Не совсем еще, но по сути сдох.

— Все так живут, — Руслан подумал, что он вернулся, откуда ушел, значительно раньше. И после него тоже ничего. — А может, сразу давить тех, кто целей не поставил и ничего после себя не оставил? На кой они в мире?

— Не пройдет твоя идея в массы. Обслуживающий персонал никто не отменял.

— На меня намекаешь?

— И на тебя, и на меня. А что? Вот ты готов, как Матросов, грудью амбразуру закрыть? И знать, что умрешь?

— Как Матросов? Как Матросов, желающих поднасобирать при случае можно. А вот если не узнает о тебе никто? Если помер за свободу страны, а нахрен никому не нужен? Если был и пропал. Мечтал там, но бах, и лишился всего, боролся до последнего, а пропал. В карцере в тюрьме, избитый, от голода чуть ползающий. А нет тебя. И не знает никто. Готов?

— Ты кем был? — Гурвиц с удивлением обернулся к Руслану. — Ты не тот, каким тебя все представляют.

— А каким представляют?

— Это ты и сам знаешь. И почему здесь, не спрашиваю. Почему сдался, интересно.

— Я не сдался. Я не вижу смысла в этом никому не нужном беге за успехом, который постоянно отодвигается дальше. Вроде вот, получил, а интересно уже другое. И опять мало. Вечно мало, постоянно больше хочется. А зачем?

— Уважать себя.

— Вроде жизнь прожил, а что-то не туда несет. Старость? — Руслан не скрывал сарказм. — Рога не обломали еще? Или не лез никуда?

— Не лез. Никогда не лез. А сейчас не удержался. Глупо, наверное. Знаешь, даже сам не ожидал. На старости вдруг высказался. И не так, чтобы уж высказался, но вдруг легче стало.

— Понимаю. Мне тоже легче стало, когда в жопе оказался. Уволили?

— Да и не знаю. Вроде, как и не уволили, но оно и так понятно. Страна неприкрытого цинизма. Одни знают, что врут, вторые знают, что им врут. Было бы смешно, если бы не ощущение приближающегося апокалипсиса. Наивно, конечно, но ради страны работать хочется, а ради кучки подонков нет. Раз они умные, пусть сами себе на стол накрывают. Без меня.

— Кому накрывать, найдется. Количество подхалимов недооценивать нельзя.

— Я жизнь прожил, расчетливо, аккуратно. Не ввязываться, не выделяться, наука — главное. Всегда говорил, что не зависит от меня ничего. Мнение… А что мнение? Мнение проще придержать. Брежнев, смешной, ну и черт с ним. Андропов, ну, помер и ладно. Балет посмотрели, попеняли, что кино отменили и забыли. Перестройка… Все ожили. Молились на Горбачева. Потом прокляли. Забыли, что говорили на кухнях. У нас так всегда. Власть поменялась, и мы тут как тут, с новым мнением и новыми идеями. Всегда готовы. Ельцин? А что Ельцин. Сначала бог, потом алкаш. Опять переобулись, все в ногу со временем. Память короткая, даже себя не помним. А история… Историю подгоним. Это проще. Главное виноватого найти и себе новое место в новом мире. А реально…

— Реально деньги, власть и постулаты Фрейда, — Руслан закончил речь, которая немного наскучила.

С собеседниками последнее время было не ахти, но излияния разочарованного старика были в тягость. Он прав, но толку от этой правды. Банальные истины, которые никак не изменят жизнь, однообразную и потерянную.

— Вернуть бы молодость, — Гурвиц чувствовал, как кружится от сигареты голова. Приятное ощущение опьянения сменилось тошнотой и гадким вкусом во рту.

— И что? Что ты мог сделать тогда, чего не можешь сейчас? Жениться, нарожать детей и уехать в Израиль?

— Не в этом дело.

— А в чем? В том, что страх никуда не ушел? В том, что жить проще хочется всегда? В том, что хочется дорогую машину, большой дом, кухарку и прочие мелочи? А, когда их нет, говорить, что не завидуешь и тебе оно не надо? Такая туповатая гордость ничего не представляющего из себя мужика в пивной, или высокопарного юнца, неважно. Важно, что продолжается эта игра, где нужно скрыть свою лень, некомпетентность и ужас, животный ужас перед ответственностью. Не той ответственностью, где решается вопрос, какие клеить обои и когда копать картошку, а настоящей. Когда на кону твое спокойствие, определенность и порой сама жизнь. Не так?

— Все логично, но сам ты здесь. На скамейке в глуши. Сделал выбор в пользу определенности? — теперь уже Гурвиц, не стесняясь, добавил в вопрос сарказма.

— Сказать, что будет с этими протестами? — Руслан уже встал, собираясь уходить. — Крепкие парни без знаков отличия и принадлежности, не стесняясь и ничего не опасаясь, разгонят всех. Их пусть и меньше, но они группой. Помнишь, в девяностые, многотысячный рынок держала в страхе пара десятков качков. Пусть тупых, пусть ненавидят их все, но они — сила и наслаждаются вашим унижением. Потом придут другие. Они смоют этих качков в унитаз за ненадобностью и как лишних свидетелей, а сами возьмутся за тех, кто остался, кто засветился, кто ненадежен. Всех инакомыслящих либо посадят, либо заставят молчать. Потом придут к тем, кто считал себя далеким от политики, сочувствующим и даже тем, кто был за них. Когда деньги кончаются, сортировать, кто за кого, смысла уже нет. Потом… А потом не знаю. В истории обычно опять революция начиналась, где уже голодные и злые просто уничтожали все, что так ненавидели, но на примере Кореи видно, что можно и собаками оппонентов рвать, и нормально. Но нам в деревне любая власть по барабану. У нас взять нечего.

— Революция семнадцатого так не считала.

— Тогда нужен был хлеб, а сейчас деньги. Денег в деревне нет.

Руслан ушел, не дожидаясь ответа. Собственно, вроде, как и говорили об одном, но разными словами, да с разных высот. И мог бы много рассказать, и столько знал о жизни чиновничьей, да смысл-то какой? Истины прописные, да перетирать из пустого в порожнее. Да и кто этой жизни не знает: вокруг или пострадавшие или поимевшие от власти. Кто попроворнее, да побоевитее, писать жалобы не брезгует, на очереди времени не жалеет,