Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

Вера смотрит, будто обо всём догадывается:

– На Чёртовом Колесе катался? – и замечает вдруг Божье Ничто. – Ой, где ты так поцарапался?! Мама, а Костенька поцарапался до крови!..

– Замолчи, ябеда! – шикает Костя, замахивается. – Как врежу, будешь знать!

– Не замолчу! Да, да, все будут добрые! Даже пираньи злобные! Н-н-н-н!..

Мальчишка уединяется в комнате – она у него с Верой общая. У стены двухъярусная кровать. Сестра спит внизу, а Костя на верхней полке, которую называют «гнездо»; нижнюю, соответственно, «нора». Мама, когда приходит время укладываться, говорит: «Вера, прячься в норку. А ты, Костя, полезай в гнездо!» От этих слов раньше делалось смешно.

В комнате ещё письменный стол, полка с книжками и учебниками, комод, украшенный переводными картинками, шведская стенка, под которой свалены игрушки…

– Сынок, мой руки и садись ужинать. Оладьи на столе!.. – певуче сообщает мама из гостиной, которая по совместительству и родительская спальня.

Там раскладной плюшевый диван, туалетный столик с зеркалом, сервант с посудой и шкаф, где неизменно прячется Вера, играя с Костей в прятки. Ковры – на полу и стене; угловатые орнаменты, похожие на кельтские лабиринты; не дай бог зацепиться взглядом, тотчас пойдёшь бродить по ним и назад не воротишься.

На маме смешной халат в зайчиках, она сидит в кресле перед телевизором, опустив бледные ноги в таз с водой. Неспортивного вида папа в семейных трусах и носках натирает низ спины «звёздочкой». Но пахнет почему-то не ментолом и камфарой, а кисловатой прогоревшей серой, словно кто-то поджёг и задул сразу несколько спичек.

Мама сообщает папе:

– Новую заведующую отделением звать Юдоль Мансуровна, представляешь?!

Папа хмыкает:

– Феноменально! Дагестанка, что ли? Или чеченка?

– Не знаю, – отвечает мама. – Может, из Средней Азии? Её пока никто не видел.

Это раньше можно было вволю посмеяться, что папиных коллег звать Владимир Волкович, Ольга Зайцевна – забавное «Ну, погоди!». А вот Юдоль Мансуровна – грозное предзнаменование грядущей вселенской катастрофы.

В телевизоре концертный зал и дядька с насупленным лицом и колючими глазами. Он совершает пассы руками, а зрители в зале дёргаются, как припадочные, крутят головами, словно разминают шеи. От колдующих ладоней отделяются отпечатки пятерней и плывут, заполоняя собой весь экран, а потом точно пересекают какую-то невидимую границу и оказываются уже в комнате.

– Костя! – лопочет Божье Ничто. – Это может быть опасно!

Должно быть, маме что-то послышалось, какой-то мышиный шепоток. Она с улыбкой оглядывается:

– Что там за страшная царапина?

– Бандитская пуля? – спрашивает папина спина. – Надеюсь, ничего серьёзного?

– Ерунда, – хмуро отвечает Костя. – За гвоздь зацепился.

– Обработай перекисью, пузырёк в холодильнике, – советует мама.

– Да я у бабушки уже…

Плывущие по воздуху пятерни с тихим шипением превращаются в аэрозольные ядовитые облачка; папа со стоном хватается за поясницу и начинает лихорадочно её массировать.

На кухне Костя берёт из тарелки оладушек. Он тёплый, будто живой. И очень вкусный, особенно если в варенье обмакнуть или сметану.

Вера забегает на кухню, а Костя от голода забыл про осторожность; чавкает, сжимая оладушек правой рукой. Вера от природы любопытная, всё подмечает.

Прикрыла в тихом ужасе рот ладошкой:

– Костенька, а где твой безымянный пальчик?! – глаза ширятся от испуга и восторга. – Я всё маме расскажу!..

Вдруг начинает бормотать на странном рифмованном языке: «Войчи-ойчи! Кхони-гвони! Твырчи-бирчи!» – и голос из неё идёт уже не Верин, а мерзкий, старческий.

– Данчи-бранчи! Квохлы-блохлы! Твырчи-звырчи! Кыщ-бдыдыщь!..

Костя понимает, что это какие-то нелюдские заклинания.

Зрачки у Веры мутно побелели, кожа стала дряблой, морщинистой. Нечто липкое, похожее на шмат холодца, ударяет в окно – словно бы старуха Беспалая швырнула по стеклу содержимым кишок. Из глаза Веры выпархивает мошка, а изо рта глядит и прячется юркая змейка.

Костя пытается сморгнуть наваждение. К счастью, это получается. Будто и не было ничего. Снова перед ним обычная Вера:

– Я всё маме расскажу! – точно в экстазе повторяет она.

Костя врезал бы ей, да нельзя – побежит с рёвом жаловаться.

– Это фокус! – пытается он выкрутиться. – Есть палец – и нету пальца!

– Его нет! – рассудительно отвечает Вера.

– Так это же только половина фокуса! Я репетирую. Поужинаю и буду обратно возвращать. Сразу его тебе покажу, поняла?

Хорошо ещё, что Божье Ничто чувствует важность момента и молчит.

– Поняла, – осторожно кивает Вера. – Но лучше я всё равно маму позову.

– А хочешь, я тебе к оладьям сгущёнку открою? – хитрит Костя.

И, не дожидаясь ответа, лезет в шкаф, достаёт синюю с белым жестянку. Приветливо улыбаясь, открывает консервным ножом:

– Кушай, Верочка!

Подкупленная сгущёнкой сестра бросается на сладость и временно забывает про палец. А уже через пару минут доносятся колокольчики музыкальной увертюры к «Спокойной ночи, малыши!» – зазывающие перезвоны: в пластилиновом ночном небе зажигаются звёзды, расходится в стороны занавес, и перед телевизором появляются зрители-игрушки.

– Дети-и! – заливается мама. – Му-ультики!..

Костя послушно идёт в гостиную. В этом больше традиции, чем духовной потребности.

Он помнит заставку, видел тысячу раз. Но почему-то сейчас вместо лупоглазой куклы, лошадки-качалки, слонёнка и жирафа перед телевизором из пластилинового вещества материализуются горбатый карлик с костылями, скелет на лошадке и чёрное существо, напоминающее летучую мышь с оскаленной пастью.

Дальше всё рутинно. Студия имитирует комнату с обеденным столом, на заднем плане шкаф с книжками. Грязно-розовый, как докторская колбаса, Хрюша в синем комбинезоне и фланелевый Степашка в шортиках на лямке склонились над запиской и умильно читают по слогам:

– До-ро-гие мои… Прощай-те… Я очень у-ста-ла от страха… Я не могу нормаль-но спать… Я не-нави-жу «Спо-кой-ной ночи, малы-ши!», по-тому что это пред-вещает ночь и грядущий кошмар…

– Что это такое, Степашка?.. – сипло вопрошает Хрюша. – Вчера легла спать и будто про-валилась в Ад. Я во-о-чию уви-де-ла тьму, ус-лы-шала голоса мерт-ве-цов. Что-то чёрное кину-лось на меня и во-шло, как муж-чина, я у-виде-ла над со-бой его жуткое клы-кас-тое лицо и не мог-ла по-ше-вели-ться от страха, толь-ко пере-крести-ла глаза-ми, и он с лип-ким звуком вы-шел из меня, я от-крыла глаза, за окном был рас-свет и не-чисть раз-бега-лась по углам, а в ком-на-те за-ти-хал во-ро-ний крик. Меня ох-ва-тил ужас…

Хрюша умолкает, чтобы прокашляться, дальше читает Степашка:

– Муж летом по-весил-ся в га-раже, при-чины не знаю, жили вроде хо-ро-шо… Го-до-ва-лый внук с па-то-ло-ги-ей ки-шеч-ни-ка, плачет все дни. Не-ви-ди-мые вы-сосали у дочки из груди всё мо-локо, ещё на-силу-ют меня во все места, щип-лют за ноги, ос-та-ют-ся чёрны-е синяки, я прав-да так больше не могу…

– Не понимаю… – бормочет Степашка. – Это сказка?

– Это предсмертная записка тёти Тани… – отвечает прокуренным голосом Хрюша.

Ладно Вера с оладушком и банкой сгущёнки в руках, но почему спокойно слушает папа? И мама не говорит ничего, просто выудила ноги из таза и, скрючившись, щёлкает маникюрными ножницами. Может, родители услышали вообще что-то другое, а записка ведущей предназначалась только для Костиных глаз и ушей?

Так и есть, Степашка на самом деле читает дурацкий стих о природе из книжки с толстыми картонными страницами:

– Замечательно шумят белые берёзки!..

Ему хрипло