Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

– На заседании бюро ЦК КПСС были рассмотрены некоторые другие вопросы внешней политики, а также экономического и социального развития нашей страны!

Если бы Кириллов изо дня в день читал один и тот же текст, никто бы не заметил. Это просто нескончаемый круглосуточный монолог государственной рутины.

Память – она и великая Скорбь, ибо само её существование напрямую говорит о том, что бытие закончилось и нуждается в ежесекундном поминовении. В монастырях издавна устоялась молитвенная форма чтения неусыпаемой Псалтири; и недаром кражей памяти у монахов пробавляется Нечистый, чтобы слуги Господа не могли должным образом исполнять свои литургические функции по вспоминанию Бога, который, в свою очередь, воскрешает мир. Бог питается людской памятью, и одновременно его Память творит мир и людей, помнящих Бога. Божья Память обеспечивает присутствие в миге вечно не наступающего сейчас, так как это единственное время бытия для мертвецов – без прошлого и будущего. Для Бога все мертвы, мой бедный мальчуган…

– Если мы умерли, Божье Ничто, то когда это случилось?

– Неправильный вопрос, дружок. Вы и не были живы по-настоящему. Всё мёртво изначально, кроме Бога.

– И ты тоже мёртвый? – уточняет Костя.

– Я просто частичка, фотон высшей Памяти и не имею отношения ни к жизни, ни к смерти…

Вот и разгадка, милая, почему Божье Ничто обнаружилось в седьмом гробовом гвозде. Но, с другой стороны, где ещё обитать ангелическому симбионту, как не на кладбище – традиционном месте Поминовения?

Будь Костя чуть поумнее, спросил бы: «Божье Ничто, раз все, как ты говоришь, мертвы, тогда чего бояться какой-то там Юдоли? Что может изменить восстановленный Сатана? Возвысится и станет главнее Бога?»

– Сатану вспоминают как прочую часть мира, хотя Лукавый в своей гордыне полагает, что предсуществует сам по себе на равных с Создателем.

Костя задумчиво трёт пальцем стекло. Оно издаёт скрипучие демонические мантры:

– Коохчи Ахорн Нхагв Магу-ул!..

Малыш, ты видел опущенных Кхулгана, Огиона, Эстизею. Их игрушечный пантеон наказали, но из милости продолжают вспоминать. Бог же ослабил себя добровольно. Всемогущий Дух нашёл в себе силы проявиться в обыденном и ничтожном – тварном мире. Бог снизошёл до Вещи, вроде «Электроники ИМ-02», сделался ей равен, потому что яйцеловка обретает смысл исключительно в присутствии человека. Но когда Бог слаб и человечен, внутри его Воспоминания поднимает голову Сатана.

– Коохчи нахтара нъхива-алъ! – скрипит стекло. – Кшта-хъа-ар магул а-алум! Н-н-н-н!..

– Значит, Бог слабее Сатаны?

– Что ты, Костя! Просто в твоём времени Бога как бы ещё нет. Этим заодно объясняется и присутствие Зла в реальности, созданной Абсолютом, который Добро и Любовь. Бог появится только в будущем и создаст прошлое со всеми людьми, зверями, птицами и рыбами, чтобы Ему было что воскрешать. Но тварное прошлое находится за пределами Божьей Воли. Богу не проникнуть в него целиком, лишь в ослабленном или уменьшенном виде, чтобы не повредить его хрупкость и миниатюрность. Поэтому создаётся ошибочное впечатление, что Сатана велик, силён и почти на равных с Богом. Но Сатана – такое же воспоминание и имеет лишь ту власть, которую ему позволили иметь…

Это, милая моя, косвенно пересекается с базовой гностической ересью, что ущербность земного мира напрямую связана с тем, что творит его даже не последний в цепи божественных эманаций эон София, а её несовершенный выкидыш, Демиург, Яхве – называй как хочешь, в общем, порченый страхом и гордыней недо-Бог, и близко не обладающий мудростью изначального Отца. Демиург не ведает о высших мирах за своими пределами, считает себя первым и единственным. Но при этом нельзя сказать, что божественная природа его неистинна. Если Демиург осознает своё происхождение и вспомнит, что просто проекция проекций Отца, тотчас исчезнет вместе со своим убогим материальным порождением…

Косте снова приходит на ум мультяшная картинка с Волком и Микки Маусом, которые сражаются за яичный ресурс.

– Что такое Юдоль? – спрашивает он в который раз.

– Бог, создавая Вещи Мира, прикрепил к ним Имена. Единственная форма поминовения – произнесение Имени. Так работает литургическая священная Память. Назвать – значит воскресить. Бытие – это Вселенский Синодик и нескончаемая церковная служба. Называя Имена, Бог восстанавливает Сущее и самого человека. Имя – ниточка, за которую можно вытянуть Вещь из небытия. Бог произносит «Костя» – и ты появляешься на свет. Думает: «Диктор Кириллов» – включается программа «Время», и знакомый тебе с младенчества голос вещает на всю страну: «Здравствуйте, товарищи!» Бог грустит: «Сатана» – и возникает биомагическая машина оккультной войны, способная генерировать особую Порчу, открепляющую Имена от Вещей…

Как-то слишком мудрено, заковыристо, милая. Вот и мальчишка морщит лобик…

– Но это не всё, Костя. Юдоль не просто обрывает связь Имени и Вещи! – продолжает Божье Ничто. – Она делает бывшее несбывшимся!

– Это как?

– Время иллюзорно движется в двух направлениях. Почти как игла в зингеровской машинке бабы Светы, сшивая будущее и прошлое в единый Божий Век. Отменяется Прошлое и постфактум исчезает Будущее, из которого Бог читает наш Синодик. Сатана думает, что Юдолью низвергнет и посрамит Бога, но с её воцарением исчезает и сам Сатана…

– Почему?

– Его некому будет воскрешать…

Костя совершает умственное усилие:

– Юдоль – это когда умирает тот, кто всех вспоминает?

– В Боге, Костя, нет ничего смертного. Он может только позабыть формулу «Я помню, что желаю помнить и вспоминать», которая есть Любовь.

– Юдоль – это склероз у Бога? – разочарованно тянет Костя.

– Бог перестаёт вспоминать…

Теперь хотя бы понятно, почему Сатане так важен утраченный Безымянный. Он детонатор Юдоли.

И я бы, милая, дополнил, что Сатана, который, со слов Божьего Ничто, в гордыне рубит под собой опору, не особо-то и виноват, ибо изначально задуман как встроенный в систему мироздания предохранитель, возвращающий ослабленного «уменьшенного» Бога к былому Сверхбытию. Но при этом Всевышний из милости ли или по какой-то иной причине ограничил Сатану, создав Агнцев – тех, кто может сорвать или видоизменить планы по разрушению Божьей Памяти…

– Коохчи фархо-ун нахтан-геш таеши шумару! Н-н-н-н-н! Ахор! Ахор лахтоб коохчи мору! Н-н-н-н-н!.. – скрипит по стеклу палец.

– На Куйбышевском металлургическом заводе освоено производство бурильных труб из высокопрочных алюминиевых сплавов! – энергично произносит Кириллов.

Мама заносит в комнату Веру, закутанную в пушистое полотенце. Наружу косички и довольное розовое личико. Верещит из хлопчатого кокона:

– А у Костеньки больше нет его безымянного пальчика! Я сама видела!

Мама, к счастью, не вслушивается в её слова, говорит, воркуя:

– Вера, полезай в норку! И Косте тоже давно пора в гнездо!..

Но Кости уже нет в комнате, он улизнул, как только Вера начала болтать лишнее.

В гостиной тишина, хотя телевизор включён. На экране Кириллов молчаливо перебирает листки с новостями. Эти шпаргалки всегда белого цвета, но сейчас почему-то ядовито-зелёные, точно из детского набора для поделок и аппликаций. Пауза длится непозволительно долго. На дикторе серый костюм и малиновый галстук.