Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

нельзя было работать и даже выходить на улицу, так наказала Упыриха. От безделья в голову лезли разные мысли. Чтобы хоть как-то отвлечься от них, Матрёна попросила ведьму рассказать ей о матери.

– Чего рассказывать? Была дочь, да ушла к людям по своей дурости. Там и померла, аки сирота бездомная.

Старуха махнула рукой и отвернулась, давая понять, что она не желает говорить об этом, но Матрёна не унималась.

– Ты же ведьма. Почему ты её от смерти не спасла? Дочь свою не пожалела! Мне без матери, знаешь, как плохо было? Никогда себя родной в доме тётки Серафимы не чувствовала! – с укором произнесла она.

– Мать твоя знала, что я могу помочь. Думаешь, я не насылалась, когда она заболела да зачахла? Ещё как насылалась, зазывала обратно в лес. Да только сама она возвращаться не захотела. «Не желаю с ведьмой связываться, лучше помру!» – так она мне сказала, а через неделю и вправду померла.

– Чем же ей твоё ведьмовство так не угодило?

Упыриха помолчала, задумчиво глядя в окошко.

– Ведьмы есть ведьмы. Мы много добра можем сотворить, но зла творим тоже много. Люди боятся нас, ненавидят, плюют нам в спины и крестятся, встретив на пути. Но потом всё равно за помощью идут к нам…

– Но ты же вырастила её! Ты была её… матерью! – на последнем слове Матрёна всхлипнула от переизбытка чувств.

Упыриха же горько усмехнулась.

– Наверное, я была плохой матерью. Что ж поделать? Людей-то я не люблю, а вот взяла и народила дочь от мужичонки, который пришёл ко мне тоску сердечную изгнать. Приглянулся он мне, опоила я его дурман-травой так, что он не только зазнобу свою в миг позабыл, но и в меня по уши влюбился. А мне, вроде бы, поначалу и лестно было, уж мы с ним миловались так, что думала я, что он меня, ненасытный, погубит! А потом опостылел он мне, надоел, как комар вечерний. Я его тогда в деревню отослала, он поначалу ушёл, но возвернулся. Долго я с ним боролась – прогоняла от себя. Только он ни в какую оставлять меня не желал! Вот что лихая дурман-трава натворила! И тогда я решила мужичонку этого погубить.

Матрёна после этих слов напряглась, взгляд её стал тревожным. А старуха продолжала всё так же тихо и спокойно свой рассказ:

– Надоел мне возлюблённый мой, вот я и извела его. Потом уж поняла, что он меня успел обрюхатить… Выносила, родила ребятёнка – девку, мамку твою. Не до неё мне тогда было, вот она и росла сама по себе, как сорняк. Зато всё с ранних лет делать умела. Вот и выходит, что как баба я плохая и как мать – тоже. Зато ведьма я хорошая! Тут уж никто не поспорит.

Упыриха вдруг стукнула кулаками по столу и закричала на Матрёну:

– Хватит уже с меня этой болтовни! Идти мне надобно, а ты сиди, готовься к обряду!

Старуха выскочила из избушки, точно ужаленная. Её седые космы торчали в разные стороны, щёки разрумянились. Матрёна смотрела ей вслед, обхватив себя руками, и задумчиво качала головой.

– Вот так история!

На душе у Матрёны после услышанного было нехорошо, неспокойно. В это время проснулся и захныкал один из младенцев. Матрёна взяла сына на руки и крепко прижала к себе.

– Я не буду такой, как она! Я возьму её силу, но никогда не стану таким безразличным чудовищем…

* * *

Вечером перед покосившейся избушкой Упырихи разгорелся большой костёр. Поленья громко трещали, выбрасывая вверх столпы ярких искр, алые языки пламени то прижимались к самой земле, то взмывали к чёрному небу. На земле рядом с костром была разложена длинная чёрная рубаха, вокруг которой лежали охапки полевых цветов. Старая ведьма, облачённая в такую же рубаху, сидела тут же, с закрытыми глазами она шептала себе под нос заклинания. Пламя костра бросало тени на лицо Упырихи, отчего казалось, что она корчится в страшных гримасах. Выглядело это жутко, но Матрёна, стоящая на крыльце в чём мать родила, понимала, что назад пути нет. Она согласилась принять ведьмину силу, и теперь уж ей никуда от этого не деться.

Матрёна в последний раз заглянула в избушку и, убедившись в том, что сыновья крепко спят, спустилась с крыльца и подошла к Упырихе. Старуха махнула ей рукой, и Матрёна опустилась на колени рядом с ней. Поленья в костре затрещали, и Матрёна вздрогнула, тревожно оглядываясь по сторонам. Вновь ей почудился чей-то невидимый взгляд, буравящий её насквозь. Кто притаился в темноте леса? Или ей лишь кажется?

– Положи ладони на рубаху, Матрёна, – приказала Упыриха.

Матрёна послушно коснулась ладонями грубой ткани. Ведьма набросала на рубаху цветов, положила на неё свои руки и, закатив глаза, начала читать заклинания. Матрёна тоже закрыла глаза. Ей было неуютно, она сильно волновалась, но вскоре от рубахи пошло тепло, оно проникало сквозь ладони, пощипывая их, и разливалось по всему телу.

– Сыра земля, густа трава,

Помоги, прими силу-силушку,

Протянись тонкой ниткой,

Выйди прочь,

Да войди скорее в молодую дочь,

Молода, зелена, да сильна она,

Усмирит огонь, порастопит лёд,

Сыра земля, густа трава,

Сквозь тебя сила-силушка к ней придёт.

Старуха напевала вполголоса, и костёр то и дело вспыхивал, рассыпая во все стороны яркие искры.

– Бабушка Упыриха, я что-то чувствую внутри! Неужели это и есть твоя сила? – прошептала Матрёна.

– Это только её начало! – ответила старуха.

Какое-то время она читала заклинанья, то закатывая глаза, то склоняясь к самой земле, а Матрёна сидела неподвижно, наслаждаясь удивительным и приятным ощущением наполненности. Потом ведьма приказала ей лечь на рубаху и разложила по её телу цветы и травы. Положив ладони ей на живот, она принялась мычать, выкрикивая время от времени отдельные слова. А потом старуха сняла с себя рубаху и протянула её Матрёне.

– Надевай! – строго сказала она.

Матрёна на секунду замешкалась, но потом всё же неуклюже натянула на себя ведьмину рубаху. Она пахла затхлостью. Почему-то показалось, что вместе с рубахой на плечи Матрёны легла непомерная тяжесть. Ей захотелось скинуть её с себя, но она не смогла – рубаха намертво прилипла к телу. На себя старуха надела новую рубаху – ту, что лежала на земле.

– А теперь иди спать, только укутайся посильнее в одеяло.

Матрёна послушно вошла в избушку и, несмотря на духоту, укрылась с головой одеялом. Лежа под одеялом, она дрожала всем телом. Перед глазами