Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

погрузилась в кухонное колдовство. Но всё же где-то в подсознании отсчитывала минуты: вот неслышно открылась дверь, вот Джагфар так же осторожно раздевается, на цыпочках пробирается в комнату; увидев стол, накрытый белой скатертью, должно быть, довольно улыбнулся – ведь во всей квартире пахнет только что жаренными перемячами.

Вдруг дверь в кухню разом открылась и рядом с Гаухар появился муж. Она думала, что Джагфар всё ещё где-то в одной из комнат, поэтому, вздрогнув, вскрикнула:

– Ах! – и чуть не выронила вилку. – Джагфар, до каких пор ты будешь пугать меня?!

Многие десятки раз он проделывал свою незатейливую выходку, и ещё не было случая, чтоб не удалось напугать жену.

Джагфар довольно рассмеялся, обняв жену за плечи, проговорил нараспев:

– Ой, перемячи, перемячи! – и пошёл переодеваться в пижаму. Из соседней комнаты всё ещё доносился его смех.

«Вот глупый, чему радуется всегда?» – думала Гаухар.

Но ей и самой было весело. К тому же перемячи удались на славу. Какой женщине не хочется по-настоящему угостить мужа!

Тем временем Джагфар умывался в ванной комнате. Гаухар не очень-то нравилось, что муж, умываясь, всегда фыркает, как настоящая лошадь, но сейчас фырканье это как бы говорило о мужской силе, здоровье. Всё же какое это счастье – любимый муж!.. Почему-то ей вспомнилась та несчастная женщина – мать Шауката. Природа обошла её, не наделила ни внешней, ни духовной красотой. У неё нет ни мужа, ни родственников. Появился ребёнок, но не как плод радостной человеческой любви, а как печальный и досадный результат случайной связи. Он не принёс матери счастья, не утешил, только прибавил забот и озлобленности. Гаухар показалось на миг, что она способна понять ожесточённость этой женщины против несчастного Шауката. Впрочем, к чему эти мысли, когда сама она лишена материнства… И, чтоб отвлечься, она громко позвала:

– Ты готов, Джагфар? Садись за стол.

– Это проще всего. Сейчас сядем. – Причёсывая мокрые волосы, Джагфар вышел из ванной. – Ужасно голоден. Кажется, одним махом, не жуя, проглочу все твои перемячи.

– А я и одного не дам тебе, если не захочешь жевать, – рассмеялась Гаухар. – Хочешь, прочту тебе лекцию о правилах…

– Спасибо! Я – без правил. – Джагфар подхватил на вилку перемяч, отправил в рот.

– Значит, остался без языка. Не будешь болтать за едой.

– В Алма-Ате меня угощали бешбармаком, в Ташкенте пловом, но, кажется, всем этим яствам далеко до наших перемячей, – говорил Джагфар, утолив первый голод.

– Каждый хвалит свою любимую еду. Ешь, Джагфар, только береги язык, тебе ведь завтра читать лекцию.

11

Дни заметно удлинились. Не только в четыре, в пять, но и в шесть часов вечера ещё светло. Когда много света, меньше устаёшь на работе и настроение бодрее. После уроков Гаухар, как всегда, не очень торопится домой: по дороге заходит то к одному ученику на дом, то к другому, беседует с родителями. Ведь у неё тридцать пять учеников, даже с тем, кто хорошо учится, нет-нет да и случится какой-нибудь казус. О Дамире она теперь меньше беспокоится, в учёбе он уже наступает товарищам на пятки. Заметно подтянулся и Шаукат. Он стал активнее относиться не только к учёбе, но и ко всему, что происходит вокруг. Конечно, и на нём сказывается живительное приближение весны, но главное – он почувствовал внимание людей, наверно, и мать стала лучше относиться к нему. Одно время Гаухар уже отчаялась было изменить что-либо в Шаукате, думала, что он искалечен нравственно на всю жизнь. Но, оказывается, оставалась надежда на исправление мальчика.

Как-то произошёл случай, который и обрадовал, и встревожил Гаухар.

Последний урок только что закончился. Гаухар, как обычно, задержалась на несколько минут в классе – складывала книги в портфель, убирала в шкаф учебные пособия. Она заметила: Шаукат стоит у окна, подзывает к себе товарищей:

– Дамир, Хасан, смотрите-ка, синичка прилетела, на карнизе сидит. Тихо! Не вспугните её!

Но Дамир или пропустил мимо ушей предупреждение, или не посчитался с ним – шумно подбежал к окну. Синица вспорхнула, мгновенно скрылась из виду. Дамир посмотрел на Шауката, громко рассмеялся.

– Ребята, глядите-ка, Шаукат готов заплакать! Эка беда – улетела, на то у неё и крылья. Ты вот и полетел бы, да крыльев нет.

– Она не улетела бы, ты напугал её, – через силу ответил Шаукат. – Она ведь голодная. Я хотел покрошить ей хлеба.

– Откуда ты знаешь, что голодная? – не переставал смеяться Дамир. – Она что, сказала тебе?

– После зимы птицы всегда голодные.

– Ври больше! Птицы долго могут обходиться без корма. Иначе все они погибли бы за зиму. – Дамир дёрнул ближайшего мальчика за ухо и хотел бежать к выходу.

Гаухар остановила его:

– Ты почему вспугнул синицу? Ведь Шаукат просил тебя не шуметь. А ты ответил насмешками. Шаукат правильно говорит, птица голодна, потому она и прилетела к нашему окну. Ты должен бережней относиться к птицам, они приносят много пользы человеку и к тому же украшают природу. Разве я неправильно говорю?

Дамир смущённо молчал.

– Ну, отвечай, Дамир, – настаивала учительница. Мальчик поднял голову:

– Вы-то правильно говорите, а Шаукатка ничего не смыслит, он ведь с придурью.

Дамир, должно быть, запросто, по-ребячьи, выпалил словечко. Но Гаухар так и вспыхнула. «До чего же я ещё плохо знаю ребят! Четвёртый год занимаюсь с ними и не замечаю, как они бывают грубы!» Она заставила себя воздержаться от резкостей. Усадила Дамира за переднюю парту, велела Шаукату сесть рядом с ним. Сама разговаривала стоя – так получалось внушительней.

– Дамир, – начала она, – ты обидел товарища. Сильно обидел! Я не ожидала от тебя такой выходки. Сейчас же попроси у Шауката извинения. Он умный, сердечный мальчик. Никто из вас и не подумал накормить птицу, а Шаукат хотел дать ей крошек. Почему же ты думаешь, что он глупее других? Кто дал тебе право так судить о товарище?.. Вот что – завтра же сделайте кормушки, насыпьте в них зёрен или хлебных крошек, выставьте кормушки за окно, на карниз. Договорились?

– Но синичка больше не прилетит, она испугалась, – сказал Шаукат.

– Прилетит. Птицы не злопамятны, и вы убедитесь в этом.

– Хорошо, – ответил деловитый Дамир, – мы сделаем кормушки.

– А ты, Шаукат, почему не поднимаешь глаз? Всё ещё сердишься на товарища? Долго держать обиду – нехорошая привычка. С этой привычкой тяжело будет жить. А ты, Дамир, так и не попросил извинения у Шауката.

Дамир, весь пунцовый, молчал, он дышал тяжело и отрывисто.

– Ну, мы ждём, Дамир, скажи: «Извини, Шаукат, я больше не буду оскорблять тебя». Скажешь