Стеклянный мир - Кун Кун

до блеска надгробие избавилось от прежней серости, обнажив черную блестящую поверхность. Выгравированные на нем иероглифы бороздили лик плиты сеткой морщин. Имя Чжоу Вэй свисало после титула «почтительной внучки» в районе подбородка, а перед ним выстроилась целая вереница двоюродных сестер и племянниц: Чжоу Лин, Чжоу Тин, Чжоу Сяоюэ, Чжоу Цзывэй – женская армия семьи Чжоу. В самом конце Чжоу Вэй заметила имя Чжоу Чэнпэна, пристроившееся в хвосте и будто выступавшее в чужом амплуа. Это был сын ее второй по старшинству двоюродной сестры. Чэнь Сянлань ошиблась: грандиозный проект семьи Чжоу по переносу захоронения и принесения жертв предкам наконец-то заставил небеса растрогаться, и привлеченная свыше мужская энергия ян рассеяла вероломное скопление женской инь.

Может быть, в одну из темных ночей, когда за стенами дома сверкали молнии и бушевала буря, Чжоу Вэйхуа тайком сбежал в отчий дом, прихватив с собой дырявую котомку с бременем чувства вины. Вместе с измученными попутчиками-односельчанами он уехал ночным автобусом, а когда прибыл на неоднократно перестроенную остановку, стал растерянно оглядываться по сторонам, сокрушаясь и вздыхая от избытка чувств, как некогда Хэ Чжичжан[69]. Конечно, отец мог давно позабыть те стародавние стихи и превратиться в скупого на слова молчуна, но об этом Чжоу Вэй просто неоткуда было узнать: семейство Чжоу предпочитало держать язык за зубами. Чэнь Сянлань некогда тоже требовала у них объяснений, колотясь в истерике. Она пришла к ним в первый месяц после Нового года, сыпля ругательствами и называя родичей обманщиками и пособниками. Дед стучал по столу с такой силой, что, казалось, стол сейчас изрыгнет целую кучу древесных опилок. Пылая от гнева, старик кричал, что давно порвал все связи с Чжоу Вэйхуа, а бабка, заливаясь слезами, держала Чэнь Сянлань за руку и пыталась покаяться перед ней, как могла:

– Мы, семья Чжоу, так виноваты перед тобой.

С этими словами она начала бить себя кулаком в грудь, отчего у окружающих прошел мороз по коже. Старший брат Чжоу Вэйхуа, славный малый и по совместительству самый старший сын в семье Чжоу, будучи хозяином дома, решил сперва попробовать договориться по-хорошему, уверяя, что никто не желал им зла. А затем добавил, что не стоит опускаться до ссор: от тех все равно никакого проку.

– Чего я ждала от его семейки? Да всего-навсего объяснений. У этих Чжоу в роду вообще нет ни одного порядочного человека. – Чэнь Сянлань решила одним шестом перевернуть всю лодку[70], позабыв, что ее дочь тоже, так или иначе, занимает в ней место.

Сбитая с толку словами матери, Чжоу Вэй вместе с группой незнакомцев, которые, как считалось, были связаны с ней кровными узами, неслась по течению ледяной реки греха, тогда как сама Чэнь Сянлань из года в год упрямилась, пытаясь найти упавший в воду меч по зарубке, сделанной на борту лодки[71].

В некоторые ночи жажда излить душу мучила Чжоу Вэй особенно сильно. Она вычерпывала помои прошлого, по ковшику заливая их в электронную почту, где они источали гнилостный смрад минувших лет. Некий Аноним глубоко заинтересовался ее историей, видя в ней разложение института брака, триумф индивидуальной воли и абсурдный магический реализм нуклеарной семьи. Сложные термины громоздились друг на друга, складываясь в шаткую конструкцию, которая с грохотом рухнула, как только Чжоу Вэй открыла письмо. У нее зарябило в глазах: ее рассказ, словно пройдя сквозь призму, вышел уже в абсолютно ином, парадоксальном виде. Вооружившись этой призмой, Аноним с наслаждением демонстрировал способность анализировать, разбирать и делать выводы: «Не зацикливайся на явлениях, смотри сквозь них, и тогда сможешь разглядеть самую суть». Следуя его указаниям, Чжоу Вэй погрузилась в холодное, сияющее, пронизанное светом пространство, где мирно лежали рядом Чжоу Вэйхуа и Чэнь Сянлань – два тела, ожидающих вскрытия. Но Чжоу Вэй не собиралась усердствовать в судмедэкспертизе: по ее мнению, эти тела вполне могли бы стать любящими мужем и женой, которые разделили одну постель и одну могилу.

Но Чэнь Сянлань ни за что бы не согласилась лежать спокойно. Старые белые таблетки после кратковременного чудодейственного эффекта постепенно перестали действовать. Ее славившееся сильной волей тело, пережив полный крах и извлекши урок, разработало новый план противодействия коварному наступлению химических агентов. Чэнь Сянлань вновь начала вставать посреди ночи и бродить по комнатам, как сомнамбула. Шум от тапочек, кулера, фарфоровых чашек, створок буфета, ножек деревянной кровати воссоздавал грандиозный ночной парад сотни демонов[72] во главе с единственным грозным лидером – Чэнь Сянлань. Комната Чжоу Вэй была обязательным пунктом в программе этого шествия. Иногда взгляд Чэнь Сянлань просачивался в спальню дочери через узкую щель и рыскал по ней туда-сюда; заметив, что Чжоу Вэй еще не успела заснуть, мать нагло распахивала дверь и заходила, «чтобы проявить родительскую заботу». От случая к случаю она задумчиво разглядывала пару книг на столе, словно строя догадки, нет ли на их страницах следов бунта, неподвластного ее контролю, или просто вспоминала годы собственной учебы. Такой период истории действительно существовал, но был настолько далек от Чжоу Вэй, что для его исследования пришлось бы привлекать археологов. Когда Чжоу Вэй случайно проявляла хотя бы намек на интеллектуальное превосходство над матерью, например говорила по-английски так, что Чэнь Сянлань не могла вставить и слова, или пользовалась сложными формулами при расчете бытовых расходов, Чэнь Сянлань сразу же подавляла ее презрением иного толка:

– Окажись я в тех же условиях, что и ты, была бы во сто крат лучше тебя.

– Если бы я не родила тебя, то, может, сейчас стала бы руководителем.

Чэнь Сянлань внушала дочери, что некие силы украли ее жизнь, а Чжоу Вэй была их непосредственной соучастницей, которая еще и самодовольно хвастается украденным перед жертвой, что только усугубляет ее вину и делает преступление непростительным.

Единственным способом искупить грехи были июньские экзамены, перед которыми следовала череда бесчисленных пробников, зачетов и месячных контрольных. Тестам не было ни конца ни края: они размывали пески времени бурлящей белой рябью, оставляя на нем кристаллики высохшего соленого пота. Вентилятор нависал над головами учеников, словно ужасное орудие казни; под ветром вспухали и снова опадали влажные полуденные сны. В долгий период плато будущие выпускники едва волочили ноги под конвоем изнеможения, из последних сил пытаясь выбраться из Египта.

* * *

Сяо Юй вернулся в один из обычных знойных вечеров, что бывают в начале лета.

Пропустив второе занятие по самоподготовке, влюбленные воссоединились вечером на стадионе, чтобы возродить прежние чувства. Сяо Юй выглядел растерянным: он сосредоточенно пинал по земле алюминиевую банку, которая