Убийство в Розовом павильоне - Альфред Мейсон

— Целия, милочка моя, — сказала она, — ваш приятель Везермилль, Арри, так ведь? Я правильно произношу на вашем языке? Он будет не так хорош, как простодушный толстый буржуа, которого я думала выбрать для вас. Но вы молоды и, конечно, хотите бурь. А бури здесь будут, Целия! — заключила она со смехом.

Целия покраснела.

— И я понимаю, что будут, — сказала она в ответ, ибо действительно бывали такие минуты, когда она боялась Гарри Везермилля, но страх этот гасило сознание того, что, если он и бывает суров, то лишь потому, что слишком озабочен.

Временами на нее нападала меланхолия, когда она начинала сравнивать свою жизнь с жизнью человека, который любил ее. Временами она страшно сердилась на Елену Вокье — возлюбленный никогда не выходил у нее из головы — и она говорила:

— Я желаю выглядеть как можно лучше и быть всегда очень хорошей.

Хорошей в самых существенных началах жизни, так это следует понимать. Она вращалась среди распущенных людей, но не особенно возмущалась их правами, ибо они никогда не обижали ее и ей нравились их шутки и насмешки за игорным столом.

Любовь не сделала ее пуританкой, но некоторые воспоминания все же терзали ее сердце. Посещение ресторана на Монмартре, например, и сеансы. Игра в баккара, красота города и окрестностей должны были, по ее мнению, развлечь госпожу Доврей. Целия старалась отвлечь ее мысли от сеансов. С тех пор, как они поселились в «Розовом павильоне», долго не было ни одного сеанса… И не было бы вообще, не будь тут Елены Вокье.

…Однажды вечером, когда Гарри Везермилль, выйдя из клуба, направился в «Павильон цветов», он услышал позади себя женский голос.

— Сударь!

Он обернулся и увидел служанку госпожи Доврей. Остановившись у уличного фонаря, он спросил:

— Чем могу служить?

Женщина колебалась.

— Надеюсь, вы простите меня, — сказала она робко. — Я позволяю себе большую дерзость, но думаю, сударь, что это не очень-то хорошо для барышни Целии.

Везермилль с удивлением уставился на нее.

— Что вы этим хотите сказать? — сказал он недовольным тоном.

Елена Вокье спокойно взглянула ему прямо в лицо.

— Сразу видно, сударь, что барышня Целия любит вас. Вы сами завлекли ее! Но любая женщина может заметить, что вам до барышни столько же дела, сколько до пуговок на вашем сюртуке. Нехорошо, сударь, губить счастье молодой и красивой девушки.

Трудно было говорить более почтительно, чем говорила Елена Вокье, и Везермилль был тронут этим. Он возражал ей очень серьезно, стараясь не превратить во врага.

— Нет, вы ошибаетесь, я и не думаю играть с ней. Почему вы думаете, что мне нет никакого дела до нее?

Елена Вокье пожала плечами. Вопрос не требовал ответа.

— Я не посещал бы ее так часто, не будь мне до нее никакого дела.

И на эти слова Елена Вокье только улыбнулась…

— Что, собственно, вы хотите от госпожи Доврей, сударь? — спросила она.

Везермилль молча постоял, а затем резко сказал:

— Ничего, разумеется! — и быстро ушел от нее.

Чего все хотят от госпожи Доврей? Ей это было хорошо известно. Того, чего и сама она хотела. Денег, и только денег. Везермилль не первый искал расположения госпожи Доврей через посредство ее хорошенькой компаньонки. Елена Вокье отправилась домой. Она осталась довольна разговором. Везермилль молчал слишком долго, прежде чем отверг намек, скрывавшийся в ее словах. Спустя несколько дней она решилась на вторую и более решительную попытку. Она делала покупки на улице Казино, когда, проходя мимо, он остановился и заговорил с ней. Елена Вокье придала лицу серьезное и почтительное выражение, а между тем сердце ее так и прыгало от радости. Он сам шел к ней в руки.

— Сударь, — сказала она, — вы идете по неправильному пути. — На лице ее мелькнула странная улыбка. — Барышня Целия стережет госпожу Доврей. Она не хочет дать другим возможность испытать на себе великодушие моей госпожи.

— О! — медленно протянул Везермилль. — Так ли это?

Он повернулся и пошел рядом с Еленой Вокье.

— Никогда не говорите о богатстве госпожи Доврей, если желаете заслужить доверие барышни Целии. Она молода, но хорошо знает людей.

— Я никогда не говорил с ней о деньгах, — ответил Везермилль и затем вдруг расхохотался. — Но почему вы думаете, что я хочу денег? — спросил он.

Ответ Елены и на этот раз был загадочен.

— Потому, сударь, что вы можете помочь мне, — сказала она заискивающим тоном. С этими словами она прошла мимо, оставив Везермилля, остолбеневшего от удивления. «Она предлагает сделку, какая дерзость! Разумеется, сделку, но на какую сумму?» Таковы были мысли, мелькавшие в голове Гарри Везермилля. Он находился в отчаянном положении, хотя в глазах людей считался богатым человеком. Картежник, привыкший жить широко, он постоянно нуждался в деньгах. Права на свой патент он давно уже продал. Он не был бездельником, но не стыдился выдавать себя за великого человека перед невежественной публикой. У него действительно были некоторые задатки гениальности, и он тщательно культивировал их. Но чем упорнее он работал, тем больше чувствовал потребность в развлечениях. Одаренный красивой наружностью и изящными манерами, он пользовался популярностью в большом свете и среди богемы. Надо полагать, что только одна Елена Вокье во всем Экс-ле-Бане догадалась, что он находится в отчаянном положении. Заключение свое она вывела из того простого факта, что он приехал без лакея. А он, по ее мнению, принадлежал к тому сорту людей, которые никогда не ездят без лакея, если только имеют достаточно денег, чтобы заплатить ему жалованье.

При следующей встрече с Еленой Вокье Гарри Везермилль заговорил первый. Минуту или две он болтал о разных пустяках, а затем вдруг спросил:

— Надо полагать, госпожа Доврей очень богата?

— Все ее огромное состояние заключается в драгоценностях, — ответила Елена Вокье.

Везермилль вздрогнул. Он был очень взволнован, и женщина это видела. Руки его дрожали, лицо подергивалось. Ясно было, что его что-то встревожило, ибо он редко выдавал свои чувства. Она поняла, что наступила благоприятная минута.

— Драгоценности она прячет у себя в спальне, — прибавила она.