Убийство в Розовом павильоне - Альфред Мейсон

— Я хотела броситься в Сену, — рассказывала Целия следователю. — Я подошла к реке, но вода казалась такой холодной, такой страшной, а я была молода. Я так хотела жить. А затем наступила ночь, в городе загорелись огни, а я так устала и…

Молодая девушка, одним словом, отправилась в припадке отчаяния на Монмартр, и шла настолько быстро, насколько позволяли уставшие ноги. Робко прошла она раза два мимо ресторанов и, наконец, вошла в один из них, надеясь, что кто-нибудь сжалится над нею и даст поужинать. Посетители проходили мимо нее: мужчины — во фраках, женщины — в светлых платьях. Никто из них не обратил на нее внимания. Она забилась в самый угол. Впечатление новизны всего окружающего скоро изгладилось. Она чувствовала, что от голода может упасть в обморок. В ресторане находились девушки, приглашенные туда, чтобы танцевать с посетителями; одна из них была одета в голубой атласный костюм пажа, другая — в костюм испанки. Они оказались очень добрыми: разговорились с Целией и заставили ее вальсировать с ними. Но по-прежнему никто не обращал на нее внимания. На ней не было ни драгоценных камней, ни красивого костюма. В ней не было «шика». У нее были только молодость и красивое личико.

— В Париже ничего не добьешься без драгоценных камней, красивых платьев и «шика», — рассказывала Целия. — Но вот в ресторан пришла из театра госпожа Доврей в обществе своих знакомых. Она спросила меня, кто я такая, и я все рассказала ей. Она была очень добра и взяла меня к себе домой, а я всю дорогу проплакала в карете. Она продержала меня несколько дней, а затем сказала, что я буду жить с ней, так как она часто бывает одна, и если я останусь у нее, она найдет мне хорошего мужа и сделает приданое. Мне казалось, что все мои огорчения навсегда закончились, — прибавила с улыбкой Целия. Спустя две недели госпожа Доврей по секрету сказала Целии, что в Париж должен приехать новый гадатель, который смотрит через хрусталь и может рассказать самые удивительные вещи о будущем. Глаза старушки так и горели, когда она говорила это. На следующий день она поехала вместе с Целией, и девушка сразу поняла главную страсть женщины, которая так дружески относилась к ней. И Целия стала ломать себе над этим голову.

— Госпожа Доврей была очень добра ко мне, она вообще была очень добрая и простая женщина, — сказала Целия, и в голосе ее прозвучала нежность. — Знакомые смеялись над ней и вели себя крайне неделикатно. А между тем на свете так много женщин, которые пользуются всеобщим уважением и, однако, несравненно хуже бедной госпожи Доврей. Я очень любила ее, а потому предложила устроить сеанс и вызвать людей из другого мира. Я знала, что могу предложить ей нечто более интересное, чем все эти гадатели. В то же время я надеялась, что мне удастся предохранить ее от лиц, готовых надуть и обобрать. В этом заключалось главное мое намерение.

Да, в этом было главное ее намерение. Она упустила из виду Елену Вокье и не предполагала, какое действие произведут ее сеансы на госпожу Доврей. Целия ни в чем не подозревала Елену Вокье. Она расхохоталась бы, скажи ей кто-нибудь, что эта почтенная и почтительная женщина средних лет, которая так внимательна, услужлива, благодарна за всякое слово, скрывает в душе ненависть к ней. Целия явилась с Монмартра, и Елена Вокье презирала ее за это: Целия заняла ее место у госпожи Доврей, пусть и невольно, но уменьшила ее значение в доме и из доверенного лица превратила в обыкновенную служанку, и Елена Вокье возненавидела ее; ненависть ее не ограничилась одной только девушкой, она перешла на старую суеверную женщину, которая так легко прельстилась хорошеньким личиком. Елена Вокье презирала и ненавидела их обеих и молча лелеяла эту злобу.

Начавшиеся сеансы разожгли огонь ее ненависти, ибо она сразу лишилась многих подарков и поручений. Елена Вокье — скупая и алчная, как и большинство людей ее класса. Ненависть ее к Целии и презрение к госпоже Доврей превратились в безумный бред. Но она с необыкновенным искусством скрывала это безумие. Все в ней кипело и горело, но никто этого не замечал, видя ее всегда спокойной.

Целия не знала о ненависти, которую внушила, не предвидела она также и действия спиритических сеансов на госпожу Доврей. Целия никогда еще не имела дела с таким легковерием.

— У рампы при сеансах всегда бывает целый ряд ламп, — говорила Целия. — Я стояла на сцене, а публика сидела в зале. Я приходила перед выступлением, исполняла свою роль и уходила. Я никогда не считала, что публика действительно верит нам. Когда же я увидела, в какое лихорадочное возбуждение приходит госпожа Доврей, как твердо она убеждена, что знатные дамы действительно приходят с того света и говорят с ней, я пришла в ужас. Я будила в ней страсть, о которой и не подозревала. Я пробовала прекратить сеансы, но она не позволила. Я испугалась, что вся жизнь госпожи Доврей — это покажется абсурдом тем, кто ее не знал, но тот, кто ее знал, поймет меня — да, вся жизнь ее, все счастье ее будут испорчены навсегда, когда она узнает, что все это обман.

Отказ Целии сделать сеансы более частыми, который Елена Вокье приписывала желанию извлечь побольше выгоды, явился на самом деле результатом опасения, что сеансы эти вещь опасная.

— Это было настоящим откровением для меня, — объясняла она. — Я не знала, что делать. Госпожа Доврей обещала мне все, что я пожелаю, обещала дать мне все, только бы я согласилась и не отказывала ей. Я страшно боялась, что что-нибудь случится. Я не желала иметь власти над людьми. Я знала хорошо, как ей вредно столько волноваться. Но я не знала, что мне делать. Так поехали мы в Экс-ле-Бэн.

Здесь она на второй же день встретила Гарри Везермилля и полюбила его. Целии казалось, что, наконец, случилось то, чего она так желала. День встречи с Гарри Везермиллем был для нее днем радостных ожиданий; часы, которые они проводили вместе были часами невыразимого счастья и трепетного ожидания, что руки их встретятся. Госпожа Доврей скоро поняла, в