Где начинается Европа - Тавада Ёко

Я опять ее распахнула. Казалось, голос стал тише. Я не отважилась спросить у Симона, заметил ли он. Мне даже не хватило смелости узнать, слышал ли он вообще этот голос. Он сидел тихо и повторял вновь и вновь:

– Вы можете спокойно дочитать книгу. Я подожду здесь, пока вы не закончите.

Прошел час, я ничего не прочла. На страницах угадывались буквы, но они не складывались в слова, как будто книгу написали на незнакомом мне языке. Стемнело. Прощание с книгой далось мне нелегко. Каждый раз, когда я ее открывала, голос ослабевал. Может, стоило попросить Симона приходить с книгой каждый день? Рано или поздно ему придется уйти домой.

Хотя читать книгу не получалось, я всё равно переворачивала страницы одну за другой. Листать нужно было не слишком быстро и не слишком медленно. Иначе Симон заподозрил бы, что я не читаю. Он сидел на кухонном стуле. Периодически зажигал сигарету и курил, прикрыв глаза. Он зажимал сигарету большим и безымянным пальцами. Безымянный при этом вытягивался так, будто невзначай указывал направление. В какой-то момент Симон тихо подошел к дивану, прилег и уснул. Я задвинула шторы и укрыла его шерстяным одеялом. Шум улиц умолк. Ночь освещало зеленоватое полнолуние. После того как Симон уснул, я какое-то время стояла на балконе, вглядываясь в лунный диск. Тени на его поверхности невозможно было прочесть как буквы или цифры. Они не походили ни на один из знакомых мне символов. Когда-то я считала, что фазы Луны влияют на мое восприятие времени, но теперь она словно была плоской. Сквозь окно проглядывали первые признаки рассвета. Я снова принялась листать книгу и изображать увлеченную читательницу, хотя Симон уже давно заснул. Он бы всё равно не проверил, читала я или нет. Он просто хотел дать мне шанс увидеть роман самой.

Когда Симон проснулся, пришлось сказать, что я так и не продвинулась в чтении, так как мои глаза не могли складывать буквы в слова. Не знаю, понятно ли я выразилась. Он лишь повторял, что никуда не уйдет, пока я не закончу. Так минул день. Один раз Симон вышел из дома без предупреждения, и я думала, что он больше не вернется. Полчаса спустя он появился с пакетом, из которого достал овощи, хлеб, сыр, вино и сигареты. Он остался и на следующий день, и после.

Я положила открытую книгу на стол. Голос из магнитофона ослабевал с каждым днем, но чтение не продвигалось. Кроме того, появились боли внизу живота. Не знаю, связаны ли они с исчезновением голоса. Иногда мне хотелось, чтобы Симон ушел из дома со своей книгой и чтобы голос вернулся. Однако столь же часто я надеялась, что он не уйдет никогда, тогда и книга останется. В этом случае боли внизу живота не прошли бы и мне, возможно, пришлось бы обратиться к врачу. Пожалуй, лор или гинеколог нашли бы какую-нибудь причину боли.

VIII

– Вы куда? – спросил сосед, не поздоровавшись, когда мы столкнулись на лестничной клетке.

Я хотела быстро сбегать в аптеку за обезболивающими. Вот уже несколько дней – не помню точно, сколько – я не выходила из дома, потому что Симон приносил всё необходимое. Однако таблетки хотелось купить тайком. Я никогда в жизни их не пила, поэтому происходящее казалось мне преступлением.

Вопрос соседа звучал угрожающе. Я не ответила. Какое-то время мы молча стояли на лестничной клетке. Солнцезащитные очки скрывали его глаза. Темно-красная рубашка показалась знакомой. Немного погодя он достал из кармана штанов небольшой металлический предмет. Ключ. Только я хотела прикоснуться, как он тут же снова спрятал его в карман. Я спустилась по лестнице и за спиной услышала приказной тон:

– Обязательно приходите вечером. Нам надо поговорить. В семь.

Я давно ни с кем не говорила, кроме Симона. Отпала потребность в знакомствах с новыми людьми и в общении со знакомыми ради сохранения связей. Уже не имело значения, знала я кого-то или нет. Познакомиться хотелось только с женщиной, написавшей роман. Я принялась искать ее в телефонной книге и выяснила, что есть еще тринадцать женщин с таким же именем. Можно было обзвонить каждую и спросить, она ли автор. Старания оправдались бы, будь я уверена, что среди них найду писательницу. Однако вероятность, что мы живем в одном городе, была мала. Вообще-то, знакомиться с ней я совсем не хотела. Личность, написавшая этот скучный роман, меня не интересовала. Лишь предположение, что чтица текста на кассетах может оказаться автором, подогревало к ней интерес. Единственная серия литературных кассет, которую я знала, называлась «Авторы читают». К тому же читка показалась мне крайне непрофессиональной для обученной актрисы. Однако обладательница голоса меня занимала. Мне хотелось найти ее, чтобы услышать голос из реального тела, а не из электронного прибора.

Я не рассказала Симону ни о кассетах, ни о соседе. Наверное, он считал меня одинокой женщиной без друзей, которая в этом городе только и делает, что читает да пишет. В действительности же тогда я не была способна ни на то ни на другое. Я без дела сидела за письменным столом, на котором лежали книга и писчая бумага. С тех пор как Симон поселился у меня, писать я не могла. Было непривычно так долго этим не заниматься. Время от времени появлялось отчетливое желание просто выводить буквы на бумаге, но оно тут же пропадало, стоило мне посмотреть на раскрытую книгу. Я блуждала среди букв, как в лесу. Возможно, голос из магнитофона нужен был для того, чтобы начать писать.

Когда я не сидела за письменным столом, мы с Симоном разглядывали людей, проходящих рядом с домом. Большинство лиц интереса не вызывало, но в некоторые я всматривалась по-особенному, потому что связывала их с каким-нибудь числом. Например, я поделилась с Симоном мыслью: прошедший мимо юноша похож на тройку не потому, что горбился и его позвоночник согнулся в цифру три, и не потому, что, вероятно, был троечником в школе. Губы у него были такой формы, будто он вот-вот скажет «три», но и это не причина. Правды я Симону не сказала. Он считал, что я воспринимаю город как часы из-за потери собственного ощущения времени.

Однако определять время я всё еще умела, иначе не оказалась бы у соседа ровно в семь часов. Вы пунктуальная. Сосед назвал это хорошим знаком и ухмыльнулся. На нем была темно-красная рубашка. Вскоре цвет шерстяной рубашки зажил своей жизнью и стал мельтешить туда-сюда в поле зрения. Перед глазами был лишь цвет, и вдруг я вспомнила, откуда