Где начинается Европа - Тавада Ёко

Сосед предложил чашку чая. Он говорил тихо и неразборчиво. Грозного тона, который звучал пару часов назад, как не бывало. Я не знала, о чем говорить, поэтому спросила, кем он работает. Сосед моргнул. На этот раз он не стал надевать солнцезащитные очки. Глаза у него были бесформенные, они состояли из бесконечных циклов открывания и закрывания.

Он поведал, что пока не работает, поскольку компания, основанная им и его девушкой, недавно обанкротилась. Однако теперь у него есть план, который принесет успех. Он отключил телефон, чтобы девушка не дозвонилась: для него не было ничего более невыносимого, чем ее голос. После подробного и ехидного описания девушки сосед внезапно спросил, часто ли я медитирую. Я опешила и ответила:

– Да, нет… То есть, если скажу да, это уже будет означать нет.

Тогда я не использовала слово «медитация», потому что медитация как таковая, осознанная и выставленная напоказ, это не медитация. Я медитировала только в переполненном метро или в торговом центре у развала со скидками. Я медитировала стоя с открытыми глазами. Я часто этим занималась. Мысль о том, чтобы прийти к умиротворению или найти себя с помощью медитации, была мне чужда. Скорее, наоборот, я впадала в это состояние, когда меня завораживали толпы или горы промышленных товаров. Они притягивали меня тем, что, глядя на них, я знала: могу отказаться от них в любой момент.

Я рассказала соседу обо всём, что приходило мне в голову во время медитации. Он надел солнцезащитные очки и прислушался. Выглядел так, словно ничего не понял. Ни о чем не спрашивал. Возможно, рассказ был для него не важен. Спустя время он поинтересовался, говорю ли я во сне.

– Откуда мне знать? В любом случае, я еще ни разу не просыпалась от собственного голоса, только от голоса другой женщины.

– Спросите у Симона. Только не забудьте, ведь надолго он с вами не останется. А может, уже поздно. Не исключено, что он уже ушел.

Пальцы у соседа были костлявые и необычайно длинные. Это бросилось в глаза, когда он, допив чай, положил руки на стол.

– Откуда вы знаете, что он у меня и что его имя Симон? – спросила я, стараясь не шевелиться.

На часах было ровно десять. Я робко спросила соседа, как его зовут, поскольку на двери не было именной таблички. До этого я даже не замечала, что не знаю его имени. Он представился как З и хмыкнул.

– Не могут вас так звать. Вы же не будете мне тут рассказывать, что это какое-то сокращение или что вы посмотрели на циферблат и выбрали тройку?[41]

– Тогда пусть меня зовут по-другому, – произнес он устало, но имени так и не назвал.

На следующее утро З всё еще был здесь. Лицо его стало совсем другим. Глаза приобрели четкую форму, и он больше не моргал так часто. Плоть у него на животе за ночь разрослась. Я почувствовала страх перед ним. Когда я спросила, не желает ли он чай или кофе, он ответил: «Я же никогда не пью чай».

Однако я совершенно точно помнила, что однажды он пил чай, так как по ошибке положил в чашку соль. Просто не могла соотнести это с конкретным временем.

Я отправилась на кухню заварить кофе. Не хотелось облекать неприятное предположение в слова. Однако в результате я пришла к нелепому вопросу – тот ли это человек, к которому я ходила накануне? Разве вчера мы были не у него? Почему мы проснулись в моей квартире? Где Симон? Может, не так уж важно, вчерашний это мужчина или нет. Всё равно мы едва знакомы. Я знала лишь, что это мой сосед, который хотел, чтобы к нему обращались З. На самом деле имени З не существует, но любой может себя так прозвать. По такому имени узнать человека невозможно. Но где же Симон? И где его книга? На столе ее не было. В чайнике, который я купила в торговом центре, закипала вода. На ум пришли термос, две кастрюли и три половника, которые находились рядом с чайником. Из этих предметов я попыталась нарисовать цельный образ кухни, где у меня было удобное местечко. Не получилось. Предметы, лишенные всякой связи, плавали перед глазами. Для чего здесь этот чайник, эта миска и эта вилка? Что это там такое круглое металлическое и прямоугольное деревянное? Зачем я собрала их в этой комнате? Я опустилась на стул, где часто сидел Симон. Цветочный орнамент на стенах впервые показался очень неприятным. Давно у меня эти обои? Почему я так и не содрала их? На удивление, у чайника был такой же дизайн. Я решила, что оба предмета изготовлены одним производителем. Если бы я заприметила чайник на блошином рынке рядом с ручкой, то непременно установила бы и их родственную связь. У чайника и у ручки есть вход, через который что-то может попасть внутрь, а также, в отличие от человеческого уха, выход, чтобы снова оказаться снаружи. На улице всё еще было сумрачно. Белые кофейные чашки слабо поблескивали в свете кухонной лампы. Я вспомнила, что в романе была подобная сцена, призванная отразить чувство персонажа. Ненавижу этот отрывок. К счастью, я забыла, какое чувство там описывалось.

Исчез не только голос из романа, но и книга. Оба уже ничего не значили в моей жизни, и всё же появилось несвойственное мне ощущение, будто без них больше никогда не будет хорошо. За завтраком З сообщил, что хочет продолжить наблюдение за Мартиной. Я удивилась, что он ее знает. Кроме того, он был в курсе, что у меня ее печатная машинка.

– Она меня не волнует, – произнесла я.

– Но она любопытная, – спокойно отреагировал он.

– Что в ней такого особенного?

Это прозвучало громко. На лице у него появилась полуулыбка.

– Вообще ничего, но у нее есть проблема, знакомая, пожалуй, миллионам женщин. Если мы хотим добиться успеха, нужно интересоваться такими проблемами.

IX

З ушел после обеда в три. Я стояла с пустыми руками у окна и чувствовала, что им нужно за что-то держаться. Например, за клавиши печатной машинки, книгу или руки другого человека. С тех пор, как Симон побывал у меня впервые, я не написала ни буквы. Хотелось писать снова, но я не знала, о чем. Лишь мои пальцы искали клавиши.

Я отправилась к Мартине, чтобы ненадолго одолжить печатную машинку.

С красными глазами она открыла дверь и рассказала, что позавчера на