Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

список общих черт и в каждой зацепке усматривала аналогичное, схожее, связующее. Как в игре в классики, я стремилась быть на шаг впереди и с точностью определять, где прочерчена мелом линия. Забавляясь этими своеобразными прятками, я бежала от ужаса и обиды. На клавиатурах телефона и компьютера я бесконечно набирала ее фамилию в поисковике и просматривала страницы, пытаясь выудить адрес, профессию, лицо, профиль. Однако я понимала: только личная встреча — из плоти и крови, из парфюма и пота — сможет удовлетворить меня. Воображая, как она рассказывает свою историю, я чувствовала, как у меня вянут уши.

Беатрис связалась с родительницей, сообщила ей о моих намерениях: я хотела лишь услышать правду, не требовала денег, не собиралась создавать проблемы — я пришла с миром. Ей удалось назначить встречу. Мы сошлись на определенной дате: мне нужно было переждать лето, подготовиться к возможному шоку конфронтации, прогнать хотя бы толику страха солнечными лучами.

Мы увиделись в элегантном баскском городе с испанской стороны, расположенном неподалеку от границы наших обеих стран, отчего тет-а-тет той, кто ищет, и той, кто прячется, выглядел очень дипломатичным и благородным.

С каждым километром, преодоленным высокоскоростным поездом TGV Atlantique, в моем организме повышался уровень адреналина. В гостиничном номере меня сразила паническая атака, и пришлось самой себя обнимать, чтобы хоть как-то успокоиться. В пандемию мини-бары упразднили, и для избавления от тревоги и зловония во рту потребовалось натянуть подобие улыбки и тащить свою бледную рожу вниз.

Я выпила. Несколько часов отделяли меня от мгновения, когда я выстрою все вагончики в единый состав. Будучи подшофе, я с трудом приняла душ, покачиваясь и намыливая каждый участок тела. Я пыталась смыть грязь отвратительного настроения и того факта, что меня бросили. Я не хотела предстать перед своей биологической матерью с иной горечью, чем та, что осталась от джин-тоника. Я провела рукой по практически исчезнувшему шраму от кесарева сечения чуть выше темных лобковых волос — моей испанской киски. Вдыхать аромат дешевого флердоранжа, синтетического мускуса и цитрусового дезодоранта. Вычистить все зазоры между зубами, пока не закровоточат десны. Расчесать копну волос. Я думала: а у нее волосы того же цвета? Такие же густые? Надеть пижаму от «Юникло», якобы пропускающую воздух сквозь ткань: в тепле и свежести, счастливая и печальная. Ночь выдалась кубистская.

То сентябрьское утро оказалось на удивление солнечным: прогноз дерьмовой погоды, выданный телефоном, не сбылся. Экстрасистолия сердца дала понять, что пора. Время пришло. Она родилась в марте под водным знаком Рыб, а значит, отличается повышенной эмоциональностью. О подобной чепухе я думала в лифте. Кроме того, она наверняка крашеная блондинка — я всегда хотела быть блондинкой. Также она ездила в Россию, а я учила русский в коллеже. В холле раздались шаги — это она. Еще несколько минут до второго избавления.

И встреча состоялась. Одиннадцатого сентября. Одна, облаченная в черное, другая — в бело-зеленое. Одна выше, вторая ниже. В несколько слов и предложений мы пытались уместить десятилетия. Два-три часа на изложение наших покалеченных судеб. Я рассказывала о Расследовании ребенка, ищущего свои корни.

Я описывала, как собрала всю мозаику до того момента. Виновница-роженица сокрушалась, как и подобает случаю. Предсказуемо. До тех пор, пока не поведала с необыкновенной гордостью об ухищрениях, с помощью которых она скрывала беременность от родителей, братьев, сестер и двух дочерей: она украла у матери утягивающее белье. Оно сжимало живот. Однако зародыш продолжал расти в ее крошечном влажном алькове. Моя жажда жизни оказалась сильнее. Лишь в тот момент я обратила внимание на ее зубы: два по-фашистски ровных, словно рота солдат, ряда завораживали. Работа дорогого стоматолога. Буржуазные зубы в крепкой челюсти с острыми клыками. Я поинтересовалась личностью моего биологического отца — кажется, о нем все напрочь забыли. Она ответила, что не помнит, та ночка выдалась бурной. Я не настаивала — к чему расспрашивать? Вся новоявленная семейка меня уже измучила — я не понимала, что с ними делать. Лучше уж не знать об отце.

Она заплакала, когда я упомянула ее дочерей, моих сводных сестер. Я не хотела травмировать ее, связавшись с ними напрямую. Если кто-то и должен этим заняться, то наше общее звено — биологическая мать. Она. Я знала, что это нелегкое испытание. Я уловила страх в ее взгляде, нервозность в пальцах. Она вышла выкурить сигарету. А я выпила снова. Сладкого рома. И улыбнулась. Не только потому, что опьянела, но еще потому, что была довольна: я одержала победу. Как в настольной игре, когда добираешься до финальной ячейки. Я обняла родительницу и сказала:

— Gracias[75].

В нескольких шагах от отеля меня поджидал кусочек океана — залив Сан-Себастьян. Я хотела окунуться в него и очиститься. Беатрис проводила меня до пляжа. Уже стемнело, никто не купался. Дрожа, я надела купальник. Солнце одарило меня розово-золотым просветом вдалеке. Пейзаж с открытки. Я медленно вошла в матрицу. Мне не было холодно — лишь хорошо, и я издала продолжительный крик. Подруга — тоже приемыш — прошептала мне:

— Ты можешь орать под водой. Ну же, попробуй, как только окунешь голову.

Никто не услышит меня в святилище матери.

Тогда я закричала, заорала о своем возмездии. Я не повезу обратно этот груз. Способна ли она услышать отчаяние брошенного ребенка? Слезы смешивались с соленой водой. Я вышла на берег, сжала кулаки и рассмеялась, стоя на песке.

Наконец я ликовала.

31

Я не думала, что когда-нибудь пошлю письмо своей биологической матери.

Однако после нашей встречи я написала ей. Я благодарила за то, что она согласилась увидеться, и отправила зеленую тетрадь, украшенную ее инициалами.

Того же оттенка, что пиджак, который был на ней, когда мы познакомились. Чистая тетрадь, чтобы в моменты вдохновения, если ей того захочется, она записала для меня истории.

Она отправила в ответ письмо и украшение. Уверяла, что воспользуется зеленой тетрадью. Я взглянула на кулон — старинный крестик, усыпанный сапфирами.

Я повесила его на цепочку и надела на шею, как только получила. Шагая по Парижу, я прикасалась кончиками пальцев к крошечному кресту. Я могла бы соотнести его с христианским символом, наделенным столькими значениями, но мне хотелось видеть в нем две наконец пересекшиеся дороги: моих предков и моей собственной. Два пути встретились, словно улицы в квартале Опера. Любая история начинается с прогулки, с большого взрыва. Я чувствую, как клетки в организме встают по местам. Люди говорят о корнях, о необходимости врасти в землю, но