Регистрация - Дмитрий Глуховский

— Ульяна остолбенела — и вдруг ее тоже осенило.

— Кирюша?..

— Ого! Ну ты...

— А ты-то... Какое Кирюша... Тут целый Кирилл Максимович уже...

— Офигеть. Как я не допер...

— А я смотрю — как будто знакомое что-то...

— Это сколько лет-то прошло, блин? Типа пятнадцать?

— Да больше! Мне двенадцать было.

— Вообще...

Кирилл стал отпирать замок, и не мог попасть ключом в скважину, потому что все озирался на Ульяну — неверующе. Наконец пустил в дом, и на пороге уже добавил:

— Мама сказала же, что ты приехала... Что у тебя жених тут, да? В больнице...

Она как будто впотьмах шагнула в открытый канализационный люк, и в короткой невесомости все ее внутренности к горлу прибились: так захолонуло от стыда. Что флиртовала только что с ним, едва отлучившись от Саши, а еще больше — если Кирилл сейчас поймет, что она при раненом женихе первого встречного клеит. Прилило, защекотало... Господи, какая же ты все-таки...

Кирилл позвал ее за собой в кухню.

— Хочешь что-нибудь? Коньяк или с пузыриками?

— Да я чаю просто. И бутер если какой-нибудь.

— Ну, давай чаю.

Себе он налил янтарного чего-то на сантиметр, кинул лед. Сели чаевничать.

— И как он? — спросил Кирилл. — Твой?

— Да как-как... — сказала Ульяна. — Ноги отрезали.

— Ох. Пиздец какой, — расстроился он.

Сделал большой глоток. Соорудил ей бутерброд с докторской, вручил.

Саша со своей пустой простыней и своими щенячьими глазами, со своей обдолбанной улыбкой замаячил перед Ульяной. Тоже захотелось горючего, но было нельзя. Положила в чай три ложки сахару.

— Сколько ему лет-то?

— Двадцать семь.

— Это как мне, что ли? Охуеть.

Ну хоть не обходил Сашу стороной, как его родители, не притворялся, что Ульяна у них объявилась без причины, что просто так, погостить приехала.

Встал, взял с полки бутылку, долил себе. Одного сантиметра ему не хватило, чтобы переварить такое. Ульяна молчала. Нечего к этому было добавить.

— А ты помнишь эту елку? Ты на елку приезжала к нам тогда, да же? На кремлевскую.

— Да помню, конечно! Сегодня вот вспоминала как раз...

— Мама тогда билеты взяла, на нас и на вас. Я ни до, ни после не ходил туда. Так что ты у меня, реально, с Кремлем ассоциируешься... Ты еще в таком золотом платье была, да?

— Точно! Было золотое! — улыбнулась Ульяна, вспоминая.

— Во! Прикинь, запало... Это... А, и еще как меня мама в деревню возила к вам. И там помню подвал и петуха.

— Какого еще петуха?

— Ну какого-то. Черного. И еще как там чел дрова пилил бензопилой, и запах... Бензина. И дерева.

Может, он и не думал ее судить. Не пришло ему такое в голову. Другое там было: он сам маленький и Ульяна двенадцатилетняя в золотом платье. Кирилл улыбнулся и ей, и себе — и завис. Изучал обои. Ульяна снова забеспокоилась: а теперь что?

— Жалко парня... А это... — Кирилл потер лоб. — Что же он не свалил-то?

— Куда?

— Ну из Рашки.

— Как?

— Ну... Как... В смысле, у него заграна нету?

— Нет.

— А че не сделал?

— Да куда ему ездить-то? — усмехнулась Ульяна. — У меня тоже нету вот. Еще и денег стоит.

— Ну, деньги. Зато мог бы отскочить. Он же по повестке?

Ульяна задумалась на секунду, прихлебнула пока что чаю. Это проверка была. Но Кирюша был на Ульяниной стороне, и сам же ей правильный ответ подсказывал. Ему хотелось, чтобы Саша не служил, чтобы сбежал. А это вот все из жалости только, или он вообще против службы был, против войны? Явно же надеялся, что Саша служить по принуждению пошел, по повестке. Верный ответ: заставили.

Она наклонила голову вперед. Кажется, угадала.

— Блин... Да все равно. Армения же есть, Казахстан... Там по внутреннему пускают. Белоруссия! Слушай, да... Ну хоть меня взять, чтобы далеко за примерами... Ну мне вот лично пришла повестка. Сентябрь двадцать второго. Помнишь, когда всем рассылали? По могилизации. И френду моему еще одному — тоже такое же письмо счастья. Мы, короче, с ним сразу в тачку, мама сырничков напекла с собой, бутербродиков наделала, и мы вжух в Грузию. Там когда миллион народу в пробке стоял в Верхнем Ларсе, вот и мы там со всеми вместе. Трое суток в машине. Бутербродики все слопали, потом друг друга чуть не сожрали. Но просочились как-то. Лишь бы не призвали. Пиздец жуть потому что.

Ульяна кивнула ему.

— Ясно.

— Ну и все, понимаешь? Просто и нужно-то было перетусовать самую жаришку, пока всех гребли, в другом месте где-то. Им-то все равно, кто придет, а кто нет, они просто поголовье считают. Кто явится — тот и явится. Так что им твоего парня не обязательно было... Просто кого-нибудь... Да любого лоха, который не отдупляет, че в стране творится. То есть... Сорян, я не это...

Ульяна пожала плечами.

— Ну у меня одна жизнь, Ульян... Что мне, фукнуть ее, что ли, реально? Ну это же все бред лютый, что они по телику рассказывают там, и я понимаю, что это херомантия какая-то, и ты понимаешь, и они сами все понимают, но все притворяются, типа это по серьезке все. Ну без обид только! Мне поэтому еще так твоего парня жалко. С ним это все за что, для чего? Да ни за что, и ни для чего. Так просто, потому что наш дед ебнулся. Как его зовут, ты говоришь? Саша?

— Саша.

— Ну вот, и ради чего вот он все это, твой Саша?

Ульянин страх перед столичным родственником, страх быть осужденной за мыслепреступление: за блядство, за предательство Саши, отползал; и воспоминание о золотом платье, радость от секундной близости, от общего с этим чужим человеком кусочка нежной детской жизни тоже пожухло, стало обратно старым полароидным снимком: одни расплывчатые очертания. И даже то, что Кирилл Сашей заинтересовался, тоже перестало его извинять. Съебался и все. Ну а че? Потому что мог. Загран потому что.

Потому что зассал. Зассал потому что, а не потому что умный.

Вот это, наверное, и отразилось сразу в ее лице. Словами врать за жизнь научилась кое-как, а актерствовать бог особо таланта не дал. Она и вслух еще