Регистрация - Дмитрий Глуховский

— А че ты в Грузии своей не остался? — ответила ему Ульяна.

— Слуш, ну че не остался... Да там сурово все равно очень. Жесткий минимал. Мы им там, конечно, завезли лучшее, что было в Москве — и матчу латте, и кинки-пати, и сервис по выгуливанию собак, но люди там, в целом, на своей волне. Все Тбилиси изрисовано граффити, что фак рашнз и что рашнз гоу хоум, и так с местными каждый разговор начинаешь с того, что я вообще не за, и что я от войны уехал, и что мы оч благодарны вам и тэ дэ, первые три месяца этого покаяния как бы ок, а потом как будто приедается немношк. Нет, ну я им реально очень благодарен за гостеприимство, и Тбилиси классный город, и люди, и хинкали, и Арагви, и Кура, и чача, и молодые дизайнеры, и я все понимаю, они в своем праве, они от нас за двести лет навидались всякого, подустали тоже, но там дня не проходит, чтобы тебе не напомнили, что ты тут в гостях — как будто бы говорят с тобой, а сами так на часы посматривают — когда ты уже свалишь, понимаешь? Ну и, если честно, не дотягивает до Москвы сильно — ни по матче, ни по кинки. Да вообще... Ну я москвич, блин, ну это моя родина, ну соскучился, ну сколько можно, типа. Хочется в свою квартиру, маму-папу повидать, ну не быть гостем уже...

— Ульяна нахмурилась.

— А ниче, что повестка? Повестка висит же?

— Да... Повестка. Ну а что — повестка? Они же как устроены — у них ки-пи-ай, сколько народу деду отдать на прокорм. Дед сказал: хочу жрать! Они такие прикинули хуй к носу — тэк-с, нужно триста тысяч человек. Как быть? А давайте сделаем лотерею смерти. Чисто по рандому рассылаем миллион повесток. Триста тысяч набрали, дедушка покушал, остальные пока свободны. Я вернулся, и кент мой вернулся, и там еще пацаны, и ничего, никого не дернули. Потом даже вроде Собянин говорил, типа, все, расслабьтесь. Это же как всегда в Рашке: типа, фигачит такое огненное Око Саурона слева направо и справа налево, кто под лазерный луч попал, того испепелило к хуям, ну, сорян. Ну а чего вы ждали, это родина, сынок, правила всем известны. А кто успели отскочить — те такие: о, норм, пронесло, живем! Тусуемся дальше. Ну, значит, тусуемся дальше, че!

— Тусуемся дальше, повторила за ним молча Ульяна. А че.

— Я это... — она встала. — Я пойду, наверное. А то завтра вставать рано, опять в госпиталь нужно.

— А? Да... Ну да. Понимаю.

Он тоже поднялся — чтобы долить себе еще немного. Она поставила свою пустую чашку в мойку, подумала половину секунды и решила ее ополоснуть. Он прихлебывал пока за спиной. Кайфовал. Ульяна развернулась. Странно было забыть, как полчаса назад она могла увидеть в нем красивого парня.

— Спокойной ночи.

— Погоди, — сказал он. — На вот, возьми мой ключ. Пусть у тебя будет. Чтобы, если что, тебе под домом не торчать.

— Мерсишки.

— Умылась, спряталась в свою комнату, легла.

И только потушила свет, сразу снова очутилась перед Сашей в палате. Снова вошла к нему из больничного коридора, снова в первый раз увидела пустоту под простыней, его запавшие глаза в черной кайме, губы углами кверху; и это вот — «как я его буду воспитывать?»

В тот раз у Ульяны сходу нашелся ответ, а сейчас растерялась. Легко было Саше врать, когда он был под препаратами, а сейчас он протрезвел, перестал лыбиться, смотрел строго, как мертвый.

— Йоу-йоу. Да вот, решил набрать уже голосом, ага. Не отвлекаю? Ну я не знаю, от чего, от какого-то интеллектуального подкаста. Ну да, я так себе твои вечера представляю. Ну... Сначала ты работаешь на репутацию, а потом репутация работает на тебя... Да я просто, так сказать, засвидетельствовать свое почтение, а то это все как-то произошло скомканно... Да, снимаю шляпу, сет был бомбейший. И стайл... В моем лице, мадам, вы приобрели преданного поклонника. Ну это сразу понятно, что референсы серьезные. Ну нет, четверги у них с твоими пятницами вообще ни в какое сравнение! Да блин, какая-то жесткая звероебка играет там, я отвечаю, просто дым из ушей. Не-не, ты лучшая, точно.

Ульяна уже стояла под дверью, ухом прижалась к дереву, и каждое слово было отчетливо. Кирилл болтал в кухне, но закрываться там не собирался, он сестры не стеснялся, а может быть, и забыл уже про нее. Нырнул в прорубь, подумал о смерти: бррр! — и обратно в тепло.

— Диааан... А если типа ужин? Ну просто как мысль. Ну да. Ну вот завтра прямо, вай нот? «Лаки Изакайя». Ну да. Ну а че? Бессмертная классика. Ну там акцент на японское, да, но вообще паназиатский фьюжн. И там во дворе рядом же еще это место... Ага. Ну и потом можно до «Левел Два» как раз доползти, на чу-чуть. Соблазнительно? Там «Геджу» будет играть. Ну ты же не полностью отвергаешь других исполнителей? Да вообще на спокойном, честно-пречестно, на лайте. Да мне самому на работу. Утром йога, вечером дорога? Нет, а как правильно? Днем синагога? Да я шучу. Ну все тогда, я бронирую, да? Уиии! Все! Обнял.

Рассоединились.

Ульяна отползла к себе, завернулась в простыню гусеницей, уставилась в черноту. Чернота долго не впускала ее, но в конце все-таки заглотила.

* * *

Когда уже ехали домой, совсем ночью, у Максима зазвонило в кармане. Вытянул — «Митя». Еще один школьный друг, который с началом войны собрался наконец и уехал в Израиль. Сколько лет ныл, что так больше нельзя, и вот три года назад решился.

Марина, оторвавшись от руля, вскользь глянула на экран, кивнула Максиму: ну поговори.

— Привет, Митяй.

— Шалом, православные! — с ходу зарядил тот. — Ну, как Вадика отпраздновали? Я ему набирал тоже.

— Очень мило, — сказал Максим.

— Где сидели?

— «Пандемониум» на Никитской. Новый.

— Фьюжн небось? Чем потчевали? Зимбабвийский батат с иранской черной икрою и нежный кумкват с молодой архангельской сельдью?

— Да я уж не помню. Но вкусно, к сожалению.

— Зато я все помню, — засмеялся Митя. —